О евреях и словах - Амос Оз

страшных травмах. Мы не намерены оставлять эти травмы без внимания. Потеря, которую довелось пережить палестинцам, постепенно воплощается в слова, в воспоминания, передаваемые потомкам. Повести о палестинцах и словах еще предстоит родиться; она будет рассказана не здесь, и расскажут ее другие, но эта боль не чужда нам. Избегая поверхностных сравнений, мы все же можем сказать, что знакомы с подобной утратой. Пронзительное чувство разрушенного мира — не просто утраченного, разрушенного — сопровождало и палестинские, и еврейские катастрофы.

Первые еврейские писатели и художники, принявшие современность во всей ее хаотичной и болезненной полноте, были не из тех, кто безмятежно наслаждается красочным культурным достоянием своего народа. Это были мятущиеся души. Их отношения со своим древним наследием никогда не были простыми, уютными и самодовольными. Да, Генрих Гейне играл с еврейскими сказками и «Еврейскими мелодиями», но его глубоко тревожил шекспировский Шейлок, а еще больше — Джессика, коварная дочь Шейлока. Любя великого Барда, Гейне отказывается приписывать ему антисемитские тенденции, но страдает от антисемитизма среди немецкого среднего класса, к которому принадлежал и он сам.

Именно неоднозначный характер гейневской реальности и вдохновил поэта на исследования — в романтическом духе — старинных преданий его народа. Он старался быть немцем настолько же, насколько был евреем, и со временем становился все более немецким. «В самом деле, поразительно, какое глубокое сродство существует между евреями и германцами, этими народами — носителями нравственности», — писал он. Оба народа не только обладали библейским менталитетом, не только были непримиримыми врагами римлянам; их объединяет еще более глубинное сходство. «Оба народа в основе своей так походят друг на друга, что древнюю Палестину мы могли бы воспринимать как Германию Востока, между тем как нынешнюю Германию следовало бы считать родиной Священного Писания». В ретроспективе эта попытка выглядит безнадежно обреченной; возможно, она казалась трагичной даже самому Гейне.

Евреи, Слова, Немцы: эти строки Гейне — не просто ранний предвестник трагедии немецких евреев. Это еще и ключевые опорные точки для евреев Нового времени, которые все еще были хорошо знакомы со своими традиционными текстами, но уже тосковали по своему месту среди окружавшего их народа, в европейской современности и в глобальной картине человечества. Гейне стал воплощением катастрофы: нацисты сожгли его книги на Бебельплац, и его Лорелея — немецкая нимфа, увековеченная Гейне в стихотворении 1824 года, — плюнула в лицо своему автору в 1933-м.

В еврейских анналах и мировой истории был краткий миг, когда евреи, воспитанные в традиционном духе, лоб в лоб столкнулись с предложением (или соблазном) современности. На протяжении одного или двух поколений они жили в обоих мирах одновременно. Это была не двойная принадлежность, а скорее невосполнимая утрата, ампутация, при которой невозможен протез. Они покидали старую синагогу ради блистающих новинок современности. Меняли пыльные истины на сладкий грех и горькую неопределенность. Всходили на борт корабля с билетом в новую жизнь, отягощенные тоской и чувством вины. Идиш висел у них на шее, как убитая горем мать. Во сне им являлся бородатый силуэт, сгорбившийся над столом в пустой классной комнате. Вот мир, к которому принадлежал Гейне, и Зигмунд Фрейд, и Франц Кафка, и Вальтер Беньямин, и Эльза Ласкер-Шюлер. А также Сол Беллоу и Бернард Маламуд. У каждого из них были серьезные, неразрешимые проблемы со Временем. Все они по-своему пережили внезапный конец старого времени и необъяснимый страх перед новым.

Как правило, этот момент разрыва длился всего лишь одно поколение. Европейские евреи перебрались из местечка в город, из ешивы в университет, от Книги Бытия к Гете за одну жизнь. Евреи из мусульманских стран обычно были более открыты окружающим их обществам, но и они, поддавшись соблазну или уговорам, начали мигрировать, покидая свое древнее материальное и духовное наследие. Такое впечатление, что в двадцатом веке весь мир куда-то едет. Но трещина, порожденная отступничеством, разрыв, причиненный переездом, и напряженный характер индивидуализма, детища индустриальной эры — в душах евреев Нового времени все это было до боли обострено. Среди сионистских писателей и мыслителей нет никого, кого можно назвать безмятежным, гармоничным, умиротворенным. Все они были беспокойными искателями, некоторые — с мессианским уклоном, некоторые увязли в яростных спорах с отвергнутым ими Богом, многие попали в уже не поддающийся расплетанию переплет из любви, ненависти и чувства вины по отношению к своим убитым семьям, исчезнувшему пейзажу своего детства. В отличие от ирландцев, итальянцев и других эмигрантов из Старого Света, у нас было так: вскоре после того, как мы покинули старый дом, он прекратил свое существование, в прямом смысле слова был стерт с лица земли. Не осталось никакой «травы у дома», к которой можно было бы вернуться или хотя бы тосковать по ней. Еврейские эмигранты считали, что сожгли за собой мосты, ведущие к местечку — но, обернувшись, с ужасом увидели, что сгорело само местечко, а вместе с ним — отец и мать. Их судьба была страшнее, чем судьба жены Лота, но они не окаменели. Вынужденные смотреть в будущее, они двинулись дальше.

Могло ли современное Возвращение в Сион — бурно интересуются некоторые вроде как светские евреи — означать, что Мессия уже пришел? Мессия не как человек, но как действие: его приход означает, что еврейская история замыкается, как круг, вопросы эпохи изгнания находят свои ответы, все встает на свои места. Некоторые израильские евреи считали Шестидневную войну 1967 года явлением мессианского характера. Разве Маймонид не сказал, что законы природы не изменятся с приходом Помазанника, что мы будем жить как и прежде и выполнять религиозные и юридические обязанности как и прежде? Маймонид цитирует знаменитую фразу из Талмуда: «Единственное различие между нынешним миром и временами Мессии — порабощение [Израиля другими] царствами». Таким образом, для евреев политическая свобода может означать наступление «последних дней». И некоторые израильтяне — современные, политически сознательные израильтяне — всерьез верили, что шаги Мессии можно услышать на холмах Иудеи и Самарии.

Ибо если Конец Света — реальное историческое явление, чьим признаком является политическая независимость Израиля, так почему бы не считать сионизм громкими, приближающимися, несущими надежду шагами Мессии?

Это мнение было и остается мнением меньшинства. Над основателями сионизма, несомненно, витал легкий религиозный дымок, но их смятенная, наводненная грехом религиозность не имела ничего общего со старой патриархальной раввинистической школой. А первопроходцы Израиля, новые писатели и лингвисты, творившие на иврите, в большинстве своем были слишком светскими, чтобы воссоздавать священную эсхатологию; слишком современными, чтобы пояснять новорожденную независимость Израиля мистическим преданием о конце времен; слишком тревожными и противоречивыми, чтобы радоваться независимости, забыв