О евреях и словах - Амос Оз

подобное положение. Бог как легкий шлейф аромата невидимой красотки — сколько уже было еретических метафор, но чтоб такое!.. Насколько же это сложнее, тоньше, ласковее и тревожнее, чем прямое безжалостное высказывание Фридриха Ницше: «Бог умер».

И тем не менее светское израильское еврейство Амихая уходит корнями в традицию, вдохновителем которой был именно Ницше.

Некоторые из величайших еврейских авторов начала двадцатого века, писавших на иврите, бунтовали против еврейской коллективной идентичности, основанной на религии. Их протест был направлен против всеобъемлющего абстрактного понятия «яхадут» (иудаизм). При этом протестующие чувствовали себя евреями до мозга костей. Они не собирались принимать иную веру или причислять себя к другому народу. Вместо этого они пытались выделить себя как современных еврейских индивидуумов из тесной системы координат ортодоксального иудаизма.

«Нет никакого иудаизма, кроме нас самих и наших жизней», — писал Йосеф-Хаим Бреннер — студент, бросивший ешиву, солдат, дезертировавший из русской армии, потенциальный-но-неудавшийся (из-за слабого здоровья) земледелец, лишенный энтузиазма сионист, мятущаяся душа, один из наших лучших писателей. Его убили арабские повстанцы в Яффе в 1921 году. Вердикт Бреннера был прямолинейным и в то же время тонким: эйн яхадут (нет иудаизма) вне нас, ехудим (евреев). «Нет верований, которые мы бы считали обязательными <…> Наше еврейство заключается в самих наших жизнях, в наших сердцах и чувствах. Нам не нужны логические определения, абсолютные истины и письменные обязательства».

Современник Бреннера, Миха-Йосеф Бердичевский, рожденный в семье украинских хасидских раввинов, предпочитал не отрицать иудаизм, а понизить его в статусе. «Евреи имеют первенство перед иудаизмом, — писал он, — живой человек стоит выше, чем наследие его предков». На языке оригинала, иврите, в его высказывании звучит библейская терминология: «Мишпат ха-бехора ла-ехудим аль ха-яхадут». Бехора, право первородства, пришло к евреям именно из иудаизма; этим атрибутом человека наделила религия. Но и сам призыв Бердичевского к индивидуализации глубоко «коллективен»: ведь он вложил могучий древнееврейский язык в революционный, новый иврит, возрожденный язык нового еврейского народа, полного стойких и сильных личностей — индивидуумов.

Его подход может показаться очень модернистским: новаторское «изобретение» народного самосознания, что было на руку тогдашним критикам сионизма, осуждавших его как искусственный национализм. Но на самом деле это не так. Хоть Бердичевский и был модернистом, однако он сознательно затеял пылкую дискуссию с представителями ушедших поколений. Конечно, на него повлияли идеи тогдашнего европейского национализма, но у старого доброго Михи Йосефа были и более древние источники вдохновения. Подобно писателям Бреннеру, Бялику, Агнону и мыслителям Ахаду ха-Аму и Зееву Жаботинскому, Бердичевский делал ставку на тысячелетнюю историю споров о природе еврейской государственности.

За десять веков до возникновения сионизма мудрец Саадия Гаон писал: «[Еврейский] народ является народом лишь благодаря своим Торам», то есть Устной и Письменной Торе. Вот вам и новаторское изобретение — или там коварная фальсификация — еврейской народности. Как минимум в десятом веке н. э. мы уже находим не только концепцию еврейского народа, но и намек на то, что идет некий спор о его (народа) природе. В двадцатом веке Бердичевский и его современники с большим апломбом присоединились к этому спору. Сионистское движение, явно отмеченное печатью европейской «весны народов», подняло свои ставки до небывалых высот.

Бердичевский был не согласен с утверждением, что народ существует лишь благодаря своим Торам. Как объясняет Менахем Бринкер, в своем блистательном обзоре еврейской народности он сознательно кидал камни именно в огород Саадии. «Мы были народом и думали то-то и то-то, но народом мы были не потому, что думали то-то и то-то», — пишет Бердичевский. Курсив наш; дополнительный акцент здесь не помешает. Еврейский народ или нация («ам» или «ума» соответственно) — термины, которые употребляются как синонимы и в древнееврейском, и в современном иврите, — по мнению Бердичевского, живет бок о бок со своей религией, но также и за ее пределами. Люди и вера сосуществовали на протяжении длинного исторического периода, но они не сводятся друг к другу.

Какова наша позиция в полемике Саадии и Бердичевского, которая перескочила из десятого века в двадцатый и остается чрезвычайно актуальной в двадцать первом? Наше мнение включает мнения их обоих, но перефразированные. Чуть изменив слова Саадии, мы скажем: «Народ является народом лишь благодаря своим текстам». Уточняя высказывание Бердичевского, скажем: «Народом мы были не потому, что думали то-то и то-то, а потому, что читали то-то и то-то». Как видите, наши расхождения со средневековым философом и сионистским писателем не мешают нам всем оставаться представителями одной и той же родо-словной. Если нам повезет, то вскоре наша собственная теория словесности как народности подвергнется атаке интересных контраргументов.

Могут ли евреи существовать вне (или до) иудаизма? И что это означает?

Бердичевский, сын раввина, сбившийся с пути истинного — сбившийся настолько, что получил высшее образование в Берлине и защитил докторскую диссертацию в Бернском университете, — хотел, чтобы народ, «евреи», имел приоритет перед религией, «иудаизмом». Но он очень своеобразно понимал идею народности. Он был страстным читателем Ницше. Подобно некоторым другим ранним сионистам (здесь нам приходит на ум решительный Макс Нордау), Бердичевский мечтал вознести свой незаслуженно оскорбляемый народ на высоту некого нордического величия. Вслед за немецким философом он утверждает, что евреи зачастую обладают героическими качествами. И что еврейская история — это прежде всего история великих личностей, а не верований, концепций и ритуалов.

Однако Ницше — не единственный источник подхода «люди прежде всего!». Возможно, что и Бреннер, и Бердичевский обращались к хасидским идеям. В конце восемнадцатого и девятнадцатом веках хасидские ребе и сказители исповедовали мистический и по сути своей эгалитарный подход к еврейским индивидуумам — не только великим мудрецам, но и бедным, всеми презираемым и ничтожным людям. Все они — потенциальные собеседники Господни. Одинокий путник в лесу, скромный ремесленник, маленький мальчик, который издает бессловесный крик в синагоге и тем самым открывает небесные врата, «скрытый праведник» — все это образы из хасидских притч, в которых проявляется свойственное эпохе ранней современности увлечение той же самой темой: конкретный человек, внезапным и чудесным образом постигающий глубокую глобальную истину благодаря своей маргинальности.

Быть может, часть такого увлечения имеет отдаленное христианское происхождение. (Сам Ницше ругал эту религию — в то же время, кажется, будучи сторонником христианской концепции героизма, — что, впрочем, не относится к данной истории.) Хасидская симпатия к немому нищему и неграмотному ребенку абсолютно нехарактерна для вековой еврейской традиции книжной учености. Переключение внимания на бедных и бессловесных — трогательная дань социальным реалиям местечка, многочисленным полуграмотным, голодным, занятым физическим трудом представителям восточноевропейского сельского еврейства. Но здесь слышится и отзвук христианского учения: смиренный невежда, святая