О евреях и словах - Амос Оз

слишком поздно. Хотя «слишком поздно» — оборот, чуждый менталитету человека из диаспоры. Божья десница никогда не запаздывает. Жизнь в ожидании избавления, которое произойдет путем «вмешательства высшей силы», не предполагает опозданий. Но для юноши из ешивы, который только-только успел перевести взгляд с Талмуда на Спинозу, когда немецкие танки въехали в город, «слишком поздно» стало первым обозначением его перехода от диаспорической вневременности к историческому времени. Первому и последнему в его жизни.

Последний из аспектов еврейской вневременности — это пустота. Больше никакой реки, текущей из прошлого в будущее, никакой встречи поколений в вечной классной комнате, никакого застывшего момента, ни Храма, ни черных шляп.

В 1961 году, когда Иехиэля Динура (Файнера) вызвали давать свидетельские показания на суде над Эйхманом, он заговорил не от своего имени, а от имени Кацетника 135633. Кацетник — идишское слово, производное от КЦ (KZ, немецкое сокращение от Konzentrationslager), то есть «лагерник», 135633 — персональный номер заключенного. Под этим псевдонимом он писал свои книги.

Там, на планете Аушвиц, время шло иначе, чем здесь. Каждый тамошний миг двигался по кругу другого времяисчисления. Годы в аду длиннее световых лет.

У обитателей «планеты пепла» не было имен, супругов, родителей, детей. В их мире не существовало ни памяти, ни кедем, ни учебы, ни спора, ни стола. Личность исчезала. Еврейство исчезало. У Кацетника тоже отрезали имя, и он так и жил дальше — с отрезанным именем. Его Аушвиц — это анти-Эдем: Адам дал имена Божьим созданиям, нацисты отобрали у них имена и уничтожили этих созданий.

В такой вневременности, в отличие от всех остальных видов вневременности, обрывались все нити еврейской межпоколенческой связи и вообще людского существования. Кроме слов. Пока не исчезли и слова.

Написано карандашом в запечатанном вагоне

Здесь в этом эшелоне

я Ева

с сыном Авелем

Если увидите моего старшего сына

Каина сына Адама

скажите ему что я

Дан Пагис

Глава 4. У каждого есть имя, или Нужен ли евреям иудаизм?

Известно, что каждый имеет три имени:

то, которым зовут его отец и мать,

то, которым его зовут люди,

и то, которое он сам заслужил.

Лучше всех то имя, которое он заслужил сам.

Мы, евреи, печально известны своей неспособностью прийти к согласию насчет чего-либо, что начинается словами «Мы, евреи». Например, кому принадлежит изречение «Мы, евреи, — такие же, как все, только еще больше»? Даже в этом вопросе мы не согласны друг с другом. Если погуглить фразу, то первые же десять результатов припишут ее Генриху Гейне, Зигмунду Фрейду и Аббе Эвену. Но почти каждый самоуверенный еврейский индивидуум имеет что сказать от первого лица множественного числа. Вот и мы тоже.

Эта глава посвящена коллективности и индивидуальности, вечной человеческой тематике, «только еще больше». В ней мы остановимся на абстрактном термине «иудаизм», на существительном во множественном числе — «евреи» — и на немалом количестве отдельных евреев, многие из которых отличаются весьма яркой индивидуальностью. Здесь мы дадим волю сильным чувствам, как негативным, так и позитивным. Неслучайно эта глава начинается и кончается цитатами из стихов израильских поэтов двадцатого века.

Иегуда Амихай, которого мы уже цитировали в главе 1, знал, как обращаться с первым лицом единственного и множественного числа. Вот еще один отрывок из его поэмы «Евреи»:

Евреи словно фото, выставленные в витрине,

все разного роста, живые и мертвые,

женихи и невесты и достигшие бар-мицвы мальчики с младенцами.

Отретушированные копии пожелтевших снимков.

Порою кто-то приходит, выбивает окно

и сжигает фото. Тогда они начинают

заново снимать, и заново проявлять,

и вновь выставлять их, страдающих и улыбающихся.

Амихай запечатлел их всех в одном кадре: группу индивидуумов (а евреи всегда были индивидуализированным обществом) из разных поколений, каждое из которых по-своему уязвимо, «все разного роста»; их свели вместе семейные узы и праздничный снимок, они жмутся друг к другу под жестокими ударами тех, кто бьет окна и сжигает фотографии. Стихотворение переходит к следующему образу:

Евреи как первобытный заповедник,

где деревья стоят вплотную, и даже когда умрут,

не могут упасть — их подпирают живые.

Катастрофы всегда заставляли нас, разбитых вдребезги и сожженных, возвращаться обратно к Началу, опять и опять «заново проявлять» негативы. Начиная с завоеваний Тита и кончая «хрустальной ночью», каковы были шансы на то, что упрямый индивидуум избежит коллективной судьбы и коллективного забвения?

При рождении ему дали имя Людвиг Пфойфер. Родился он на юге Германии, в ортодоксальной еврейской семье, которая в конце концов сбежала от нацистов в Иерусалим. Служил в британской армии, потом сражался в израильской Войне за независимость. Он поменял имя, потерял свою религию, стал писать стихи на вселенские темы, горячо и убедительно выступать за мир. Но он никогда не отдалялся от своего народа. Новая еврейская фамилия, которую он взял себе вместо прежней, Амихай, означает «мой народ жив». От значения, которое это древнее имя приобретает в свете Холокоста, просто дрожь берет. Противопоставьте такому имени постмодернистское или антисионистское мнение, заявляющее Амихаю и его поколению: «Твой народ, его возрожденный язык и земля его предков — чистой воды фикция», и дрожь превратится в крик. Однако Амихай не кричал. Его еврейско-израильская идентичность нашла свое проявление в мягкой, ласково-ироничной поэзии. Даже в его интимной любовной лирике еврейский рок витает у изножья кровати. «Иногда нас двое, иногда — мириады», — писал он в одном из стихотворений. В основе этого двойного «мы» неизбежно лежит «мы» множественное.

А что же Бог?

Сведущий в еврейской религиозной традиции и в многослойном древнееврейском языке, мудро примирившийся с собственной светской позицией, Амихай написал эти строки стихотворения «Евреи»:

А что же Бог? А Бог остается,

будто запах духов красавицы, что когда-то прошла

мимо них, но они не успели увидеть ее лица,

и остался лишь запах, различные запахи,

создатель различных запахов.

Последняя фраза — благословение, пришедшее из Вавилонского Талмуда: «Благословен Создатель различных запахов». Амихай был хорошо знаком с Галахой, поэтому, скорее всего, знал, что это благословение произносят, сталкиваясь с разными ароматами, но только не с запахом женщины. Лишь образованный вероотступник и по совместительству искусный мастер слова мог столь изящно поставить еврейское божество в