За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

а не космонавт с планшетом. И этот Чонкин был для меня тем существом, впервые реализованным современным писателем, которое осталось где-то в далеком фольклоре, в далеких эпосах. Чонкин был тем существом, которого Владимир Яковлевич Пропп в своем знаменитом исследовании «Волшебные корни русской народной сказки» называл «ироническим удачником» — «дураком». Но Иван-дурак — он же ни хера не дурак. Он так живет, и он иронический удачник в том, что не стремится к успеху, но сам успех считает, что именно Иван его заслуживает. Почему-то именно Ивану начинают помогать различные помощники: то зайчик, то волк, то летящая птица — для того, чтобы он выполнил царское поручение и в конце концов получил себе недотрогу-невесту. Чонкин — это иронический удачник Иван-дурак, который может посыпать голову пеплом, при том, что на самом деле это не глупость: когда иронический удачник посыпает голову пеплом, он просит помощи у предков, чей прах хранится в печи. Это все описано в этих прекрасных исследованиях фольклорных мотивов и заключено в реальности, на которой основаны фольклорные истории. Иван-дурак, он же удачник, все время находится на грани жизни и смерти — столько же раз, сколько Чонкину угрожает смерть, а он ее смешно и счастливо избегает.

Чонкина еще все время сравнивают с Теркиным, но это неправильное сравнение. «Теркин» — поэма Александра Трифоновича Твардовского, хорошо написанная им для того, чтобы поднимать дух солдата на войне. Главная сцена Теркина — это, собственно, когда Теркин играет на гармони, а вокруг собрались люди. Им уже не так холодно, и уже не такой ледяной пар вырывается изо рта, и уже самокрутка пошла. Теркин был для этого — в отличие от его второй части. Но Чонкин никогда не был Теркиным: Чонкин и был народом. Чонкин был вот этим народом, которого все время гонят на смерть, которому все время придумывают условия, в которых он должен умереть. Для которого все время находится злое слово, окрик, конвой, караул, враг. Которого все время оставляют с безумными заданиями, такими же, как ставили Ивану-дураку: за три дня построить замок. А Чонкину нужно охранять самолет, который все равно никуда не взлетит, потому что некуда (но потом он все-таки взлетает), и оставляют одного в окружении вражеской орды. Ивану-дураку и Чонкину <помогают> то девушка, то птица, то самолет — поскольку если он умрет, то ради чего дальше жить <остальным>? Ради чего дальше должна продолжаться Родина? Вот эта идея — когда человек важнее государства. Когда Ивану-дураку помогает сама природа против тех приказов, которые его непременно ухайдокают, вот эта глубинная, офигительная эпическая суть как бы смешного, а на самом деле не смешного, а гомерически смешного, блестящего романа Владимира Николаевича. По уровню проникновения в глубину народного сознания и понимания вот этих глубинных процессов, когда человека спасает и не он <сам>, и не власть, а провидение, а русская судьба, а «однова живем». А на самом деле, может быть, не «однова живем»: Чонкин понимает, что живет он каждый день, а умирать придется один раз. Чонкин в этом смысле очень опытен. И его судьба в этом смысле очень похожа (для меня, например) на такую судьбу, которая прошла вдоль всего времени человека, в потрясающей повести Чингиза Айтматова «Пегий пес, бегущий краем моря». Вот это понимание глубины народной жизни, а не вот этого «глубинного» народа, про который пиз…т Владислав Сурков, потому что он считает, что «глубинный» народ — это у которого все спиз…ли, а он молчит. <Войнович и Айтматов говорят> о том самом глубоком народном чутье, когда человека защищает его земля, защищает его небо, защищают его предки, защищает окружающая природа и окружающие люди. Отнюдь не власть. Эти как бы совсем разные, но глубоко эпичные, опирающиеся на архетипы, <использующие> какие-то самые потаенные вены народной жизни образы были созданы вот этими двумя величайшими писателями — и Айтматовым, и Войновичем.

В чем еще безумный кайф Войновича? Я слышал, как его читают разные авторы, разные актеры, в том числе блистательные. И это на самом деле смешно. Это даже можно превратить в эстраду. И на этом уровне Войновича тоже можно понять. Так же можно читать, например, и «Заповедник» Довлатова. Ну, смешно же. И Войнович. Ну, смешно же. А потом, когда ты читаешь второй раз, ты понимаешь, что, собственно говоря, это поверх какой-то уникальной картины для маскировки нарисовали шарж. И вот ты должен аккуратно-аккуратно, потихоньку-потихоньку все это дело стирать, реставрировать для себя. И от смех…ёчков ты вдруг осознаешь глубокую беду и потаенную радость, и настоящий смех, а не гопническое погагатывание. Вот там, вот в этих нескольких соловьях кроется тайна, не открытая тайна Владимира Николаевича Войновича. Мной не открытая…

Чонкин — это иронический удачник Иван-дурак, который может посыпать голову пеплом: когда иронический удачник посыпает голову пеплом, он просит помощи у предков, чей прах хранится в печи.

А вообще книжные полки надо пропалывать, потому что между ними появляются сорняки: вечно издают что-то, и ты покупаешь в надежде, что там есть хотя бы строчка приличная. А потом надо пропалывать. И у меня на моих эклектичных, многократно прополотых книжных полках, где стоят «Записки кота Мура», трехтомник мемуаров Ярослава Кирилловича Голованова, стоит Рост, Генис, Пушкин, рядом стоят «Сахалинские дневники» Чехова, а не другой Чехов. И рядом стоит читаный-перечитанный мной, весь в загнутых уголках страниц, том — мемуары Войновича «Роман моей жизни», <оформленный> каким-то очень странным, чуть более ярким, чем выглядел Владимир Николаевич, портретом живописца, исполненным в немножко шиловской, не свойственной Войновичу манере. А от самой книги нельзя оторваться. Мои близкие друзья, которым я привык доверять, очень резко осуждали Войновича, доходило до страшных обид — за то, что он не легендированно показал диссидентское движение и не скрывал, что многие из диссидентов руководствовались более мелочными вещами, нежели тем, что <провозглашалось> в их манифестах или программах. И, если я не ошибаюсь, книга Войновича <«Автопортрет. Роман моей жизни»> вышла еще до романа Людмилы Улицкой «Зеленый шатер», где Улицкая со свойственной ей медицинской безжалостностью препарировала людей, у которых также были мотивы, отличные от декларируемых (пожалуй, кроме пары людей — Михи и прообраза капитана, генерала Григоренко). И про Войновича, я думаю, эта тусовка — члены которой думали, что они теперь будут властителями дум, — многое ему не простила. Однако это книга писателя, который просто не мог написать по-другому. Ведь в чем отличие писателя от беллетриста? Про беллетриста когда-то заметил Бертольд Брехт, сказав, что «нам