За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

С декабря 1994-го по январь 1995-го года работал спецкором газеты в зоне боевых действий в Чечне. В феврале 1995 года стал главным редактором «Новой газеты». Одновременно работал на телевидении: в 1997 году — ведущим программы «Пресс-клуб» (ATV — ОРТВ), в 1998–2000 годах — ведущим программы «Суд идёт» на телеканале «НТВ». В 2004 году выступил соучредителем «Комитета 2008: Свободный выбор». В 2005 году вышел из комитета, заявив, что «абсолютно разочарован тем, как пытались объединиться демократы». В 2004 году вступил в Российскую демократическую партию «Яблоко», поддерживал и входил в избирательные списки партии. Награжден российскими орденами: орденом Дружбы, орденом Почёта, кавалер ордена Почётного легиона (Франция, 2010 год), ордена Креста земли Марии 3 класса (Эстония, 2013 год).

* * *

В университете, в 1979 году, я впервые узнал о существовании в стране талантливых людей, которых не транслировала официальная пропаганда, их сложно было увидеть на телевидении. Тогда у меня было два <телевизионных> канала: Первый московский и наш канал в закрытом городе Куйбышеве, где не было ни одного иностранца. У нас не было самиздата, у нас не было фарцовки, у нас не было ничего из того, что в Москве считалось антисистемой. Мы знали по Грушинскому фестивалю Юлия Кима, но мы не понимали, почему его фамилия в <титрах> фильмов, которые выходят, — Михайлов. Старшекурсники давали нам читать разные тексты, и наши преподаватели, надо сказать, отличались свободомыслием. Это наш заведующий кафедрой литературы Лев Адольфович Финк, он прошел лагеря и был дружен с Михаилом Михайловичем Бахтиным, который преподавал неподалеку, по соседству, в другом городе. И от них, в отблеске их рассказов мы узнавали об <ином>. Потом, после того, как я уже начал работать в Москве в «Комсомольской правде», после армии и университета, я посмотрел в «Современнике» спектакль «Кот домашний средней пушистости» по повести Владимира Войновича с Валентином Гафтом в главной роли. Это не произвело на меня сильного впечатления, потому что тогда уже выходили «Московские новости», «Огонек», и всё уже начали говорить прямым текстом, без аллегорий в виде вот этого тотемного номенклатурного животного. И мне тогда казалось, что вот эта литература — и Замятин, и Оруэлл, и Войнович — скоро отойдет в прошлое. Потому что если тебе можно рассказывать (и мы это делали в газете) о расстреле в Новочеркасске, то какой смысл изучать — какая конституция была в «Скотном дворе» у Оруэлла? Однако дальше с Войновичем в моей жизни произошло абсолютное чудо. Я вдруг понял, что никакая правда не заменяет талант. С 1986 по 1992 (или 1993-й) год звучала фраза: «Народ должен знать правду». И эту правду несли с трибуны первого и второго съездов народных депутатов <СССР>. Она была и в передаче «600 секунд» Невзорова, она была в любимовско-политковско-захаровском и додолевско-листьевском «Взгляде», она была у Молчанова в «До и после полуночи», эта правда. Ее не то чтобы хватало, но она была. И она не была связана с художественной литературой, она не была связана с творчеством — хотя и была связана с обаянием, способностями и личной одаренностью телевизионных ведущих. Это было время телевизионных ведущих. Про писательский же дар казалось, что он может быть сконцентрирован только в книгах людей, которых убили, или которые ушли — <умерли>. Что этот дар нужно искать, конечно же, в книгах Гроссмана, в «Белых одеждах» Дудинцева, у чудом выжившего и оказавшегося далеко от нас Александра Исаевича Солженицына, в рассказах и повестях Виктора Некрасова. А в <произведениях> тех, кто живет рядом с нами, в Европе, его найти нельзя. <Думалось>: ну что они могут нам <сказать>, когда мы прочитали такое про пакт Молотова-Риббентропа, когда мы увидели первое расследование о том, что было в Катыни, когда в «Вестнике ЦК КПСС» уже напечатали закрытый доклад Хрущева XX съезду, когда «Огонек», «Московские новости», «Комсомольская правда» и «Известия» каждую неделю выдавали уникальные тексты о том, как расправлялось наше государство со своими гражданами? Мы уже узнали о том, что как били в лагере Королева, о пытках Вавилова, о том, как на задворках владивостокской пересылки сгинул великий Мандельштам. Что нас еще могло удивить? При том что к тому времени мы, я в том числе, побывали уже в роли военных корреспондентов. Чем нас можно было удивить?

Но именно Войнович занимал особое место, потому что на его примере можно было понять, что талант важнее правды — хотя, наверное, нельзя так говорить, это неправильно, а <правильно> — когда талант и правда совпадают, и более того — когда твоя правда совпадает с чьим-то талантом, а не просто какая-то правда. Но вдруг я понял, что талант на самом деле важнее правды. Потому что если человек так талантливо о чем-то рассказывает, <как Войнович>, значит, правда в этом тоже есть.

Мне казалось, что если тебе можно рассказывать в газете о расстреле в Новочеркасске, то какой смысл изучать — какая конституция была в «Скотном дворе» у Оруэлла?

Я очень люблю образ Швейка, и я понимал уже тогда многое про Швейка — потому что вообще-то Гашек написал это в Куйбышеве, в Самаре тогдашней, когда находился в плену, в чешском эшелоне, стоявшем в моем родном городе, в котором многое с тех пор связано с Гашеком и его Швейком. В Куйбышеве, городе суровом, который потом сменил пол и <вновь> стал Самарой, было много смеховой культуры — при его общей строгости оборонных заводов, специальных бункеров и такой очень широкой, могучей Волги. При этом в городе жила смеховая культура, там были одиннадцать, по-моему, совершенно замечательных учебных заведений, и там было прекрасное куйбышевское студенчество. <Кроме того>, там проходил Грушинский фестиваль — наш Вудсток[10], он же проходил в Куйбышеве, в Жигулевских горах.

Если вы прочитаете про самого Войновича — о том, как он ухитрялся быть свободным в условиях несвободы, то вы поймете, что его альтер эго именно Чонкин.

…Так что я многое что понимал про Швейка, но тут наткнулся на Чонкина. Я, конечно, был поражен. Кто такой Чонкин? Я не про Войновича, а про его альтер эго. Потому что если вы прочитаете про самого Войновича — о том, как он служил в армии, был военным корреспондентом в газете на Дальнем Востоке, на тихоокеанском флоте, и что-то там происходило с ним, и как он выстраивал отношения с армейской иерархией, как ухитрялся быть свободным в условиях несвободы, то вы поймете, что его альтер эго именно Чонкин,