За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

Это если говорить про литературу. А если о нем как о человеке, то редко встречаются люди, которые никогда не пристраиваются и не подстраиваются, никогда не лицемерят. То есть он антиконформист. Он так же, как шестидесятники, всю жизнь прожил, жестко придерживаясь своей совести: это единственная дорога, которую он видел в жизни и по которой шел, не сворачивая ни влево, ни вправо, не играя ни в какие игры с сильными мира сего. Если пытаться сравнить, то, наверно, по мировоззрению он ближе к Эрнсту Неизвестному — для него многое было вопросом жизни и смерти. Володя был по-настоящему жестким, с ним можно было идти в разведку в прямом смысле слова. Вот это сочетание его как личности, как человека несгибаемого, благородного и достойного, прожившего так всю свою жизнь, и при этом литератора, который сумел написать нетленку, достойную самых высших образцов русской литературы.

Знакомы мы с Володей с очень давних времен, но подружились, когда я поставил «Чонкина»: мы первые поставили «Чонкина» еще в СССР — в мае 1989-го — тридцать лет тому назад, когда у меня еще и театра не было, это была экспериментальная студия. А когда советская власть закончилась и появился театр, «Чонкин» вошел в его постоянный репертуар. Мы уже с ним вместе сделали upgrade спектакля, он сам приходил на репетиции, и мы с ним думали над постановкой, работали с актерами. Мы в спектакле не меняли оригинальный текст. Для меня это принципиально важно, потому что если ты хочешь добавлять свое, зачем тогда вообще пользоваться чужим именем и авторитетом, чужим текстом? Зачем трогать Пушкина, Лермонтова, Гоголя, если ты заменяешь их текст своим? Поэтому, даже когда мы занялись реконструкцией авангардной оперы «Победа над солнцем» (первой в истории человечества), мы использовали весть текст Алексея Крученого и Велимира Хлебникова — полностью использовали все, что в Русском музее сохранилось, вытащили из архивов, восстановили. В результате после того как мы объездили с этой оперой весь мир, и в музее Louis Vuitton в Париже собрались со всего света специалисты по русскому футуризму, — включая наших Оскара Рабина, Олега Щелкова и Владимира Янкилевского, — все сказали, что это не реконструкция, а премьера. Потому что сделано все было в точности по материалам оригинала.

В своем, только ему присущем юморе он проходит по лезвию бритвы, не допуская прямых политических деклараций и при этом в любой сцене можно легко проследить его жесткое авторское видение.

Другое дело, что в «Чонкине» уже вместе с Володей мы добавили в постановку советскую музыку тех времен — она там тоже очень стебно звучала. И когда у Войновича был день рождения, мы всем театром в фойе ЦДЛ представили разные смешные сценки из «Чонкина»: главный герой возил за собой на веревочке, как собачку, легендарный самолетик, который в результате мы Володе и подарили…

Ирина Петрова

Рукописи не горят

Справочно. Ирина Петрова — супруга Сергея Петрова, предпринимателя и политика, оставила эти воспоминания для публикации в связи с нахождением супруга в вынужденной эмиграции (см. резюме Сергея Петрова выше — ред.).

* * *

Мое знакомство с Войновичем началось с того же, с чего, наверное, у многих — с «Чонкина»: его напечатали в «Юности», я ездила в метро и читала, тогда мы все в метро читали. По дороге я все время смеялась, а Сергей меня постоянно спрашивал: «Что ты смеёшься?» А я отвечала: «Вот прочтешь и узнаешь».

Сначала с Войновичем познакомился Сергей (правда, не может вспомнить — когда именно), а потом уже я. <Дело было так>. У нас с Сергеем дни рождения рядом, в августе, как и день свадьбы. И поскольку Сергей страшно не любит отмечать свои дни рождения (не дай бог тосты выслушивать в свой адрес), мы всегда делаем один общий праздник. И на один из таких праздников пришел Владимир Николаевич. <Причем> Войнович даже не знал, куда он идёт: Сергей его просто пригласил, <без оглашения повода>, Войнович пришел <с супругой> Светланой и принес свою книжку — «Автопортрет». С тех пор мы и стали дружить, и эта дружба развивалась, как волна, — как та волна в советское время, когда мнения <относительно происходящего в стране> были разными. Ведь и в то время люди как-то опознавали друг друга — свой человек или не свой. Владимир Николаевич — свой. Я думаю, что поэтому мы как-то сразу сдружились, начали ездить к ним в гости.

Люди для него не подразделялись на тех, к кому нужно было относиться так или этак. Он относился к каждому так, как человек того заслуживал.

Мы <с Сергеем> как-то оказались на выставке картин Войновича и даже купили несколько, а потом он уже сам подарил нам еще несколько. То есть у нас <оказалось уже целое собрание его произведений>. Как говорят, что талантливый человек талантлив во всем, так и с ним: он всю жизнь писал, а потом вдруг стал рисовать. Этот стиль наивного искусства — у него это так хорошо получалось. С ним вообще всегда было очень интересно, потому что он человек вне возраста. Про Войновича нельзя было сказать: «старый человек». Потому что он был очень живой, молодой и невероятно честный — в соответствии с повестью «Хочу быть честным». И он никогда <ничего> не боялся, несмотря ни на что, и был открыт всему новому. Даже его отношение к Солженицыну: это же было против общего