Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

Она не понимала. Мать Ивана всегда была приветливой и вежливой, никогда не позволяла себе ничего оскорбительного. Девушка заглянула в глаза матери:

– Ты врешь… – Она не спрашивала и не утверждала, она не понимала. И сейчас охотнее поверила бы в вероломство собственной матери, чем в гадость, сделанную Ириной Леонидовной.

– Зачем мне? – Мать не стала сердиться, она знала, что чувствует ее дочь. Более того, она сама это чувствовала – злость, обиду, растерянность, страх и недоумение, которые меркли перед разочарованием. – Маш, очень тебя прошу, не ходи к ним… Такие гадости, что я сейчас выслушала от нее, ты не должна слышать, понимаешь? Маш?

Она заглянула в глаза дочери. Та неуверенно согласилась:

– Хорошо, я не буду…

– Приходите сюда.

Маша отозвалась с болью:

– Мам, ну куда?

Маргарита поднялась с колен:

– Сюда. У нас не богато, но чисто, уютно… Да, не хоромы. Но и Ваня твой вроде бы не мажор, чтобы нос воротить. Верно?

– Мам… Мне стыдно… – выдохнула девочка, когда мать уже почти скрылось за дверью в ее комнату.

Маргарита вернулась. Села за стол.

– А теперь поподробнее. Чего тебе стыдно?

Маша отвела взгляд. По щекам текли слезы, капали на домашнюю футболку, розовый трикотаж напитывался влагой и казалось, что девушка плачем кроваво-красными.

– Того, что у нас вчерашняя еда… Еще и с чужого стола, – выдавила, наконец.

Маргарита сперва решила, что ей почудилось. Но в памяти всплыли сотни раз, когда дочь отказывала от обеда или ужина, морщила нос на разлитый по тарелкам борщ. Все встало на свои места.

– Господи, – Маргарита осела, будто ее придавило стотонной плитой. – Маш, почему ты раньше об этом не говорила? Ну, так же все делают… И кто тебе сказал, что это с чужого стола?..

– А что, нет? – Маша задыхалась. От обиды, безысходности, стыда. Стыда за Ванину мать, что так ошиблась в ней.

Темный силуэт матери, потерянный и будто бы стертый, едва освещенный настольной лампой, вызывал чувство тревоги и какой-то щемящей жалости. Мать, разведя руками, прошептала:

– Я у плиты по десять часов, на готовку смотреть не могу… Мы с девочками так и решили, что готовим чуть больше, потом отливаем себе. А остальное раздаем, как и положено. Мы не обворовываем никого, все по нормам и гостам, чтобы ты знала. Овощи там или мясо приносим или свое, или используем излишки, они всегда есть… – Она говорила негромко и быстро. – Чтобы хоть немного дома отдохнуть. Многие девочки еще на второй работе работают. Мне, слава богу, не приходится пока… Папа справляется. Но, как в институт тебе идти, я, наверное, тоже на вторую работу пойду, чтобы накопить тебе на учебу…

Она говорила и говорила, а дочь слушала ее, а слышала себя. Свою злость, горячую обиду, которая застилала глаза.

– Мам…

Голос Маши утонул в тишине. Мать замерла.

– Что?

– Мам, прости меня… – Маша скользнула с кровати и оказалась в объятиях матери.

У той перехватило дыхание. Неловко раскинув руки, она сидела, разглядывая макушку дочери.

– Ты что, думала, что я объедки с тарелок домой приношу? – смысл слов, которые столько раз говорила дочь, до нее, наконец. дошли. И будто кол под ребра вломило. Не вздохнуть, не разогнуться. Только темень перед глазами.

На ее вопрос дочь сжалась. Пряча лицо в материнский коленях, истерично всхлипнула.

– Господи… Дуреха-то какая, – мать устало положила руку на голову дочери.

Внутри, там, где должно биться сердце, у Маши что-то сжалось, сдавило и когтистым комком, раздирая горло, подпрыгнуло вверх. Оно жалило и кусалось, рвалось изнутри. Но одновременно дарило незнакомое чувство парения, легкости. Будто она перестала весить хоть что-то, будто стала воздухом, легким и живым. Материнские руки скользили по спине, и с каждым движением будто уносили с собой толику тяжести, будто ослабляя взведенную до предела пружину.

Она ревела, а мать уткнулась в ее макушку и ждала, разглядывая мечущиеся огни за окном. Только ночь стала свидетельницей их внезапного примирения. За окном шумел проспект, тоскливый вечер гудел автомобильными пробками, звоном клаксонов и отдаленной руганью. Где-то там к ним торопился Филатов-старший, еще не зная, сколько выплакано в его отсутствие, и исподволь готовясь к очередному скандалу.

Глава 29

За две недели до смерти Ивана, Краснодар

Алиса какое-то время стояла напротив школы: прислонившись к разлапистой липе, наблюдала за входом – не решалась войти: что ее поджидало за широкими дверями, она не знала. Мимо тянулись одноклассники, поглядывали на нее с любопытством, кто-то окликал и звал с собой. Она отмахивалась и отворачивалась – делала вид, что кого-то ждет. Потом решила, что кого-то ждет – Нотку, например.

Подруга появилась за семь минут до звонка.

– Ты чего так долго? – Алиса шагнула к ней.

Нотка пожала плечами. Вид у нее был беззаботный, по крайней мере до того момента, пока она не заметила Алису, подпиравшую спиной липу.

– Да нормально… Куча времени до звонка еще, – Нотка с сомнением покосилась на подругу. Подхватила под локоть: – Чего вчера произошло-то? Я тебя так и не дождалась…

Алиса полночи не спала, решала – говорить подруге правду или нет. Решила, что не стоит. А теперь боролась с острым приступом откровенности и желанием разделить с кем-то ношу. Прикусила язык, чтобы не проболтаться и уклончиво отозвалась:

– Да нормально. Отчитала меня Софья за вредный характер да и отправила домой. Меня Ирма спасла, – девушка ослепительно улыбнулась, – забрала Софью на чаепитие…

– М-м, – протянула Нотка с сомнением и печально взглянула на подругу.

Алиса поняла, что обмануть ее не удалось. Она вспылила:

– Что «м-м»?!

Нотка снова пожала плечами, она всегда так делала, когда хотела избежать конфликта. Но Алиса не собиралась отступать. Остановившись на школьном крыльце, прямо посреди снующей толпы школьников, она схватила подругу за локоть:

– Что «м-м»? Говори, Нотка!

Нонна огляделась по сторонам.

– Алис, ты ведешь себя как ребенок, – проговорила строго. – Софья мстительная и злая – ты это знаешь лучше меня после всего, что в прошлом месяце было… – Она замолчала, дожидаясь, когда мимо пройдет учительница по английскому, женщина неодобрительно покосилась на загородивших проход старшеклассниц, сделала замечание. Нонна отошла к стене. Когда заговорила снова, ее голос звучал глухо и сердито. – Раз вы вчера с ней не разобрались без свидетелей, то сегодня надо ждать нового раунда, уже при всем классе…

Алиса помрачнела, опустила голову. Все это она и сама прекрасно понимала, от того и тянула, не торопилась заходить в школу. Даже малодушно думала прогулять уроки, сказаться больной и отправиться к участковому врачу за справкой. И это еще неизвестно, что получилось с окном…

– Осипова!

У Алисы неприятно сжалось под сердцем – это был голос классной.