Весь мир – школа: Преобразованное образование - Салман Хан

шокированы странным сплетением идей, потому что кое-что из того, что я собираюсь предложить, действительно ново, а кое-что очень старо; кое-что основано на только что появившихся технологиях, а другое почерпнуто из мудрости древних, которые хорошо знали, как дети растут и учатся. Я верю в преобразующую силу компьютера и интернета. Как ни парадоксально это звучит, чтобы идти вперед, нам понадобится заглянуть в прошлое и позаимствовать оттуда некоторые модели и методы, отброшенные в свое время во имя призрачного «прогресса».

Глава 23

Как я был студентом

Когда я учился в десятом классе, случилось нечто, что повлияло не только на мое обучение, но и на мои взгляды на образование. На региональном математическом конкурсе в Луизиане я познакомился с Шантану Синхом, тем самым, кто стал президентом Академии. Он был признанным авторитетом в математике и быстро заткнул меня за пояс, победив на финальном этапе конкурса. Но было в Шантану еще кое-что – более важное, чем знания, – что произвело на меня неизгладимое впечатление. Как-то в разговоре он между делом заметил, что взялся за начала анализа. Сам я в тот момент не шел дальше элементарной алгебры и тригонометрии. Интерес к алгебре я уже потерял, но понимал, что деваться некуда, ведь именно этому учили в десятом классе, вопрос не подлежал обсуждению. Шантану же сказал, что покончил с алгеброй, сдал экзамены и ему разрешили двигаться дальше.

Сдал выпускные по алгебре – вот это да! Я и подумать не мог, что такое возможно, но когда подумал, то понял, что это имеет смысл. Если ученик смог продемонстрировать владение определенным набором тем и процессов, почему бы не разрешить ему заняться чем-то более сложным?

И тогда, полный энтузиазма и надежд, я обратился к школьному руководству с просьбой принять у меня выпускной экзамен по математике. Мое прошение тут же отклонили с обидной и такой знакомой оговоркой: «Если разрешим тебе, придется разрешить и другим».

Мне не было никакого дела до того, что позволяли или не позволяли моим сверстникам, я, как все в этом возрасте, думал только о себе, меня заботило лишь то, что отказали именно мне. Я обиделся и стал вести себя из рук вон (правда, я был ведущим вокалистом рок-группы тяжелого металла, что имело некий терапевтический эффект). Чуть позже меня заинтересовал каверзный вопрос, со временем перевернувший мои убеждения: если дети могут учиться в собственном темпе и от этого становятся счастливее и способны выучить больше, почему бы не позволить им так поступать?

Кому это причинит вред? Если разрешить детям руководствоваться собственной интуицией и браться за новые задачи, когда они к ним готовы, они смогут удовлетворять свое любопытство, развивать воображение и лучше учиться, не так ли? Если ученик досрочно закончит школьное обучение, это высвободит некоторое количество скудных школьных ресурсов для кого-то другого, не так ли? Правда, такой подход требует большей гибкости и большего внимания к учащимся как к личностям. А кроме того, чреват техническими и логистическими сложностями, которые надо преодолеть, и противоречит закостенелым устоям, которые надо изменить. Но кому в конечном счете послужит образование? Неужели его главная цель – сохранение зон комфорта для попечительских советов и директоров школ? Или, может, его цель – научить детей мыслить?

Оглядываясь назад, я понимаю, что недальновидный отказ школьной администрации, разъяривший меня своей несправедливостью («если мы разрешим тебе, придется разрешить другим»), посеял во мне зерно сомнения, укрепил приверженность к обучению в произвольном темпе и желание сделать образование доступным для всех.

Я все-таки попал в математический класс, о котором мечтал, хотя и окольными путями, играя по правилам системы. Стал посещать летние курсы в местном колледже. Тогда моя школа «разрешила» мне изучать основы математического анализа, единственное, что они могли мне предложить. Я раздобыл учебник получше и стал заниматься самостоятельно. Ближе к окончанию школы я проводил больше времени в Университете Нового Орлеана, чем за школьной партой.

Мне повезло: и в семье, и во всем нашем окружении образование признавалось первостепенной ценностью, мама всегда поддерживала меня в борьбе с системой. А как быть тем, чьи родители не уделяют достаточно внимания их обучению, или боятся раскачивать лодку, или просто не знают, как помочь? Смогут ли эти дети реализовать свои возможности и удовлетворить интеллектуальную любознательность при таком сопротивлении системы?

Школа приучила меня ценить занятия в собственном темпе. А колледж утвердил в мысли, что лекции трудны для восприятия, неэффективны и даже бесчеловечны.

В первые дни в Массачусетском технологическом институте я не уставал удивляться обилию интеллектуалов вокруг. Среди первокурсников МТИ были дети, представлявшие Соединенные Штаты и Россию на Международной математической олимпиаде. Наш первый лабораторный курс по физике вел профессор, получивший Нобелевскую премию за доказательство существования кварка. Буквально все выглядели умнее меня. А еще там было жутко холодно! Мне не приходилось до этого видеть снег и мерзнуть до костей, особенно когда ветер задувал с реки Чарльз. К счастью, на курсе были и другие студенты из Луизианы, и среди них Шантану, ставший моим соседом по комнате и близким другом.

Постепенно освоившись в университетской жизни, мы с Шантану независимо друг от друга пришли к крамольной, но вполне очевидной мысли: посещение необъятных лекционных аудиторий было пустой тратой времени. Триста студентов набивались в душный зал, чтобы послушать одного профессора, излагающего курс в сотый раз, наизусть, на автопилоте. Непросто высидеть и часовую лекцию, а те, что длились два часа, были хуже пытки. И в чем их смысл? Это учеба или соревнование в терпении? Неужели кому-то в самом деле удавалось таким образом чему-то научиться? Почему студенты вообще ходили на лекции? У нас с Шантану было два предположения: потому, что их родители за это заплатили, или потому, что прослушать лекцию светила науки – это все равно что попасть на шоу.

Как бы там ни было, мы заметили, что тех, кто в экстазе посещал все лекции подряд, сильнее всех лихорадило накануне экзаменов. Но почему? Возможно, потому, что они привыкли к состоянию пассивности. Отсиживали положенное в аудитории, пропускали через себя темы и предметы, полагая, видимо, что обучение происходит само собой, как осмотическая реакция, но это не срабатывало, потому что они не принимали активного участия в процессе. Это не их вина, они лишь аккуратно выполняли предписанное. К несчастью, как мы убедились на предыдущих страницах, такой подход вовсе не способствует развитию способностей обучаемых.

Вскоре мы с Шантану примкнули к неформальной группе прогульщиков, малочисленной, но приметной и пользовавшейся дурной славой. Нам это было