Тень против света. - Сира Грин

— Если ты вдруг вздумаешь разыграть роль моего защитника, Идо, — я издала короткий, сухой смешок, — тебя в ту же секунду клеймят чудовищем за компанию со мной.

Я медленно покачала головой, не сводя глаз с темного полотна дороги.

— И с каких это пор ты заговорил в таком тоне? Мне не нужен живой щит в твоём лице. Никогда не был нужен. Нам придется работать плечом к плечу, это факт, но давай обойдемся без лишнего пафоса и огласки. Я, может, и «злодейка» в глазах толпы, но совсем не горю желанием, чтобы твоё безупречное имя начали полоскать в грязи из-за меня.

Он улыбнулся. Светло. Слишком мягко и проникновенно для нашего разговора, который больше напоминал вскрытие старых шрамов. От этой улыбки у меня внутри всё болезненно перекосило, словно по нервам пропустили слабый разряд тока.

— Значит, ты всё-таки способна на сострадание, — произнес он вкрадчиво. — Они поймут, Анита. Если всё объяснить правильно... они увидят тебя настоящую. Ту, что скрыта за этой колючей броней.

— Это всё сказки для наивных дураков! — резко оборвала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ярость, смешанная с отчаянием. — Ты правда настолько ослеп? Или в твоей голове скопилось столько благородного света, что он выжег тебе остатки здравого смысла? Ты всерьез полагаешь, что стоит Великому Герою заявить: «Анита не монстр», и люди тут же хором ответят: «Ой, ну раз Идо так сказал, значит, мы ошибались»? Чушь! Да они скорее решат, что я окончательно лишила тебя рассудка или наложила тёмное проклятие.

— Всё будет иначе, — твердо отчеканил он. В его голосе зазвучала такая уверенность, будто он уже листал страницы книги нашего будущего.

— Ты не можешь этого...

— Как и ты, — спокойно перебил он, перехватывая мою нить рассуждений. — Возможно, я действительно наивен. Но я верю, что они увидят в тебе то же самое, что сейчас вижу я.

С моих губ сорвался короткий, почти истеричный смешок. Звук получился надломленным и горьким.

— Серьёзно? — я выдохнула, чувствуя, как в груди становится тесно. — И что же ты там разглядел? Разбитое, никчемное существо, которое лишь сильнее меркнет в лучах твоей славы?

Идо медленно покачал головой, не отрывая от меня своего невыносимо ясного взгляда.

— Я вижу сильную, смелую и бесконечно добрую девушку.

Его голос был мягким, обволакивающим, как теплое одеяло, и оттого — невыносимым. Это было хуже его карающих молний. Болезненнее, чем вся его былая ярость. Почему он это говорит? Что за безумие он несет с таким спокойным лицом?!

— Заткнись! Прекрати это немедленно! — я с силой ударила по тормозам.

Машину резко вильнуло, шины взвизгнули, вгрызаясь в асфальт, а инерция швырнула нас вперед — ремень безопасности больно впился в плечо. В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым рокотом остывающего двигателя.

Я развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости, почти рыча:

— Ты вообще слышишь, что несешь? Что с тобой стряслось?! Какая тварь так отшибла тебе мозги, что ты позволяешь себе… такое говорить?!

Я сверлила его взглядом, задыхаясь от возмущения:

— Я. Твой. Враг. Слышишь? Не подруга, не родственная душа и уж точно не союзник по интересам! Как ты смеешь произносить эти слова после того, как шесть лет видел во мне только мишень на поле боя?!

— Я просто говорю то, что думаю, — отозвался он, и это ледяное, непоколебимое спокойствие обезоружило меня сильнее любых обвинений.

— Ты думаешь неправильно! — выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Неправильно для кого? — его голос оставался ровным, без единой трещинки. — Для тебя? Для общества? Для героя?

Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда, и в его серых глазах не было ни тени сомнения.

— Мы не дома, Анита. Впервые за вечность я могу позволить себе роскошь быть просто парнем, а не символом. Здесь мне никто не орет в уши: «Убей монстра!». Никто не требует великих свершений, не взвешивает каждый мой жест и не диктует, каким идеалом я обязан быть. Здесь я — это я. И я намерен им оставаться.

Он чуть подался вперед, сокращая дистанцию. Я не отстранилась — тело будто приросло к сиденью, скованное странным оцепенением.

— Хочешь — считай меня сумасшедшим. Хочешь — игнорируй, — добавил он тише, и в его тоне прорезалась пугающая нежность. — Но всё уже бесповоротно изменилось. И из нас получится чертовски хорошая команда.

— Напыщенный… самовлюбленный идиот, — прошипела я.

Слова казались жалкими и безвкусными; я просто не находила в себе сил придумать что-то действительно острое, что могло бы пробить его броню. Мне до дрожи в пальцах хотелось вмазать кулаком по этой его красивой, слишком правильной физиономии. Просто чтобы стереть это выражение уверенности.

Потому что его признания были хуже физической боли. Они липли к коже, как густой мед, и одновременно жгли, точно яд. Сладкая, смертельно опасная смесь, от которой хотелось зажмуриться и… сделать шаг навстречу.

Можно ли ему верить? И если я поддамся… кем я стану? Очередной уязвимой, жалкой дурочкой, которая купилась на его обезоруживающую улыбку и высокопарные речи?

А если не поверю… не растопчу ли я собственными ногами то единственное, о чем втайне мечтала долгими бессонными ночами? Не роль тени у его ног. Не клеймо грязи, в которую так привычно втаптывают «злодеев». А место рядом с ним. На равных.

Я не знала, как поступить.

Ни один из путей не сулил безопасности — впереди маячила лишь неизвестность, полная острых углов. И всё же что-то глубоко внутри меня уже дало трещину. Та тихая, хрупкая часть души, которую я годами старательно прятала под слоями ядовитого сарказма и непроницаемой колючей брони, вдруг предательски потянулась к нему. Словно к открытому огню: опасному, живому, первозданному. К пламени, которое способно выжечь дотла… или согреть так, что бежать больше не захочется никогда.

Мне до боли, до дрожи в пальцах хотелось, чтобы он не отвернулся. Чтобы встал вровень. Чтобы укрыл меня от оскаленного мира своим невыносимым светом, словно широкими крыльями.

Но в глубине сознания билась одна трезвая, беспощадная мысль: если однажды ему придется выбирать между мной и человечеством — он выберет их. Это его природа. Его проклятие. Герой, который отказывается истреблять зло, в глазах толпы сам неизбежно становится этим злом.

Люди отрекутся от него в ту