Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё

не могут не привлечь нашего внимания. Они позаимствованы из «реалий» предыдущего столетия, когда эксгумации вампиров в массовом порядке производились в Силезии, Венгрии, Сербии. Осквернение могил расценивалось как тяжкий проступок, и власти предержащие не собирались смотреть на это безобразие сквозь пальцы, а потому процедуру требовалось производить не абы как, а строго по установленной форме и обязательно с согласия местных властей. Ле Фаню снова упоминает об этом, перед тем как вскрывают могилу Кармиллы: «На следующий день в часовне Карнштайнского замка состоялось заседание судебной комиссии». И по совершении казни главная героиня повести заявляет: «У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии, скрепленная подписями всех участников заседания и удостоверяющая правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене»[212].

Правда, одна часто упоминаемая подробность так и остается неразгаданной: почему вампиры, выходя в мир, обязаны оставлять саваны у себя на могилах? Одна из гипотез гласит, что погребальные покровы служат знаком их нового положения как мертвых. Когда они выходят из могил и отправляются пить кровь у живых людей, они нарушают свой статус, а покровы, по всей вероятности, выступают узами, связующими вампиров с их могилами, — либо это всего лишь выдумка, призванная облегчить задачу их уничтожения. Кража посмертного облачения заманивает вампира в ловушку, которая стоит ему последних остатков жизни.

Брэм Стокер показывает нам казни двух вампиров. Самого Дракулу убивают ударом охотничьего ножа, и как только лезвие пронзило ему сердце, пишет у себя в дневнике Мина Харкер, «большое чудо произошло на наших глазах: в одно мгновение тело графа распалось в прах и исчезло»[213]. Время вступило в свои права и взяло свое. Весьма впечатляет сцена смерти его жертвы Люси Вестенра:

Иллюстрация к роману Брэма Стокера «Дракула». Эдгар Альфред Холлоуэй, 1897.

Stoker, B. Dracula. Westminster: Archibald Constable and Company, 1897

Артур взял кол и молот. А уж если он решился, то рука у него не дрогнет. Ван Хельсинг раскрыл молитвенник и начал читать заупокойную молитву, а Квинси и я как могли вторили ему. Артур приставил кол заостренным концом к ее [Люси] сердцу, и я видел, как тот впился в мертвую белую плоть. Затем он изо всей силы ударил.

Существо в гробу стало корчиться, и с красных губ сорвался жуткий леденящий кровь вопль. Тело вздрагивало, тряслось и извивалось в неистовых конвульсиях, острые белые зубы лязгали, прокусывали губы, рот исходил кровавой пеной. Но Артур не дрогнул. Он был подобен Тору, когда твердой рукой все глубже вгонял в тело несущий избавление кол, а из пронзенного сердца фонтаном била кровь.

Если мы хотим оценить вклад литераторов в миф о вампире, нам следует сравнить написанное ими с тем, что имели рассказать о соответствующих событиях их предки, оставившие нам свои записи. Старейший пересказ обстоятельств казни вампира, который в том далеком прошлом звался sanguisuga (лат. «пиявка, кровосос»), мы находим в хронике Вильяма Ньюбургского (1136–1198). Там описан случай, когда из загробного мира возвращается некий рогоносец, сведенный в могилу великим огорчением от прелюбодейства своей супруги.

Правда, он удостоился христианских похорон, хотя и был этого недостоин, но многого ему это не принесло — выходя, благодаря искусству сатаны, из своей могилы в ночное время и сопровождаемый ужасно лающей сворой собак, он блуждал по дворам и вокруг домов, в то время как все люди быстро запирали двери и ни для какого дела, ни за что не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца, из страха встретить и получить синяки от этого бродячего монстра. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из-за его тлетворного дыхания заполонила каждый дом болезнью и смертью.

Уже город, который только недавно был густонаселенным, казался почти пустынным, и вскоре в городе едва оставался хоть один дом, где бы не оплакивали умершего родственника. Приходской священник, человек добрый и благочестивый, «из чьих уст я слышал об этих вещах, оплакивая такое опустошение своего округа, употребил свои силы на то, чтобы созвать собрание мудрых и благочестивых людей в священный день Вербного Воскресенья, чтобы они смогли бы найти здравое решение в столь большой дилемме…

Поведя… должным образом… священные церемонии святого дня, он пригласил [их] сесть за свой стол… <…> Пока они таким образом пировали, два молодых человека (два брата), которые потеряли своего отца во время этого мора [решились взять дело в свои руки]: «…пусть мы выкопаем этого смертоносного вредителя и сожжем его в огне». <…>

Вслед за этим, схватив лопату и различая, где ее острый край, они поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придется рыть достаточно глубоко, они внезапно, еще до того, как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было обернуто, казался почти полностью был разодран в клочья. Однако молодые люди, воодушевляемые своими скорбью и гневом, не боялись и нанесли рану бесчувственному трупу, из которой нескончаемым потоком полилось так много крови, что его можно было уподобить пиявке, наполненной кровью многих людей. Затем, выволочив его за деревню, они быстро соорудили погребальный костер, и когда один из них сказал, что вредоносное тело» нельзя будет предать огню «прежде, чем они вырвут его сердце, то другой ударами острой лопаты быстро взрезал тело с нужной стороны и, погрузив в тело свою руку, вырвал проклятое сердце. Оно было разорвано на куски, и тело было предано огню… <…> Когда этот дьявольский адский пес был, таким образом, уничтожен, распространившийся среди людей мор прекратился, как будто бы воздух, который был испорчен заразными похождениями смертоносного тела, был уже очищен огнем, который его поглотил[214].

Обратим внимание, что при казни восставшего мертвеца ему обязательно вырывали сердце из того соображения, что именно оно движет телом. Считалось, что, если этого не сделать, тело невозможно будет сжечь. Это лишь один порядок действий из множества ему подобных. Мы снова обнаруживаем его в пересказе следующих событий, имевших место около 1919–1920 гг. в Буковине (север Румынии): поблизости от Кушмира в одной семье одна за другой произошли несколько смертей. Подозрения пали на давно умершего престарелого родственника. Его могилу раскопали и обнаружили, что он лежал у себя в гробу свернувшись калачиком, а кожа у него здорового розового цвета,