Древний Рим в биографиях - Генрих Вильгельм Штоль

Когда Гракх стал народным трибуном на 133 год, он сразу за вступлением в должность выступил с поземельным законом. Суть его проекта была в том, чтобы изъять у аристократии часть государственных земель, которыми по большей части она пользовалась безвозмездно, словно своей частной собственностью, и раздать участками по 30 югеров[9] за умеренную плату небогатым гражданам и италийским союзникам в наследственную аренду. При этом богатым землевладельцам оставлялись обширные поместья. Тем не менее они сделали все, чтобы такой закон не был принят.

Аристократам удалось перетянуть на свою сторону товарища Гракха — народного трибуна Марка Октавия, и в день голосования Октавий запретил писцу зачитывать закон. На неотступные просьбы Гракха не мешать ему спасать Италию он отвечал, что именно он и спасает Италию, которую Гракх пытается погубить. Народная и аристократическая партии были в сильнейшем возбуждении. Богачи начали опрокидывать избирательные урны, и дело не дошло до кровавого столкновения только лишь потому, что Гракх согласился перенести обсуждение своего закона из народного собрания в сенат. Но когда в сенате его встретили насмешками и оскорблениями, он возвратился в народное собрание.

Здесь он, взяв в волнении Октавия за руки, просил его уступить, но Октавий отклонил его просьбу. Тогда Гракх сказал, что одному из них следует оставить должность трибуна, и объявил, что завтра же начнет собирать голоса в пользу отстранения Октавия от должности.

На следующий день голосование отрешило Октавия от должности трибуна. Поземельный закон приняли и выбрали комиссию из трех человек, которой поручили провести его в жизнь. В нее вошли Тиберий Гракх, его тесть Аппий Клавдий и брат его Гай, которого тогда не было в Риме — он находился вместе со Сципионом под Нумантией.

Сенат и вся аристократия прикладывали огромные усилия, чтобы затормозить перераспределение земли. Гней Помпей заявил, что в тот день, когда Гракх сложит свой трибунат, он привлечет его к суду. Гракх, опасаясь за свою личную безопасность, появлялся на людях только в окружении своих сторонников. Он старался привязать к себе народ новыми надеждами и хотел, вопреки конституции, оставить за собой должность трибуна и на следующий год. В это время в Рим было доставлено завещание умершего пергамского царя Аттала III, в коем римский народ объявлялся наследником царя, и Гракх предложил, чтобы царские сокровища были распределены среди народа. Помпей тут же сказал во всеуслышание, будто посланец пергамцев Эвдем вручил Гракху диадему и пурпурную мантию, поскольку тот намерен сделаться царем в Риме.

Во время выбора трибунов, когда первые трибы высказались в пользу Гракха, аристократы устроили беспорядки, и собрание было отложено на следующий день. Боясь за жизнь Гракха, люди всю ночь охраняли его дом. Утром следующего дня Гракх был встречен в Капитолии бурей восторга. Но едва только продолжились выборы, как появились слухи, будто к Капитолию движется толпа рабов, вооруженных аристократами. Началась суматоха. Люди, стоявшие вдали, не могли взять в толк, что происходит, и Тиберий положил руку себе на голову, чтобы таким образом дать понять, что он в опасности. Его противники истолковали этот жест по-своему и сообщили в сенат, будто Тиберий требует диадему. Сенаторы пришли в беспокойство и во главе с верховным жрецом Сципионом Назикой поспешили к Капитолию, вооружившись кто чем мог. Народ расступился перед сенаторами без борьбы. Тиберий пытался спастись бегством, но споткнулся и упал. Не успел он встать на ноги, как трибун Публий Сатурей ударил его ножкой от скамьи по голове; второй удар, ставший смертельным, позже приписывал себе некто Луций Руф. Жертвами страшного побоища, кроме Тиберия Гракха, стали еще почти 400 человек.

Пролитой кровью гнев аристократов не удовольствовался. Они не позволили похоронить убитых — все трупы были брошены ночью в Тибр. Одни сторонники Тиберия Гракха оказались в тюрьме, где и погибли, другие без всякого суда были отправлены в изгнание. Тем не менее аристократы вынуждены были пойти на некоторые уступки простому народу и даже удалили из Рима в почетную ссылку виновника кровавой расправы Сципиона Назику — он отправился во главе посольства в Азию и вскоре умер в Пергаме.

Гай Семпроний Гракх

Тиберий Гракх погиб, когда ему не было еще тридцати лет. Его брату Гаю тогда едва исполнилось двадцать. Тем не менее он уже успел поучаствовать в Нумантийской войне и был выбран вместе с Тиберием и его тестем в комиссию, которая должна была привести в действие аграрный закон. Аристократы видели в нем преемника брата и весьма обрадовались, когда в 126 году Гаю выпал жребий удалиться из Рима и отправиться в Сардинию в качестве квестора с консулом Аврелием Орестом. Там молодой Гракх зарекомендовал себя с самой лучшей стороны и обрел популярность как среди солдат, так и союзников Рима. Это сильно встревожило сенат; когда послы царя Миципсы из Нумидии сообщили в Риме, что царь их, из дружбы к Гаю Гракху, послал Аврелию Оресту в Сардинию хлеб, сенаторы, от одного имени Гракхов приходящие в негодование, прогнали их из города.

Сенат два года держал Гая Гракха в Сардинии и не собирался возвращать его в Рим и на третий год; тогда он прибыл в Рим самовольно. За это его привлекли к суду цензоров, но Гракх искусно защищался и был оправдан. В сущности, ему более ничего не оставалось, как принять брошенный аристократией вызов.

Гай Гракх был гораздо более опасный противник, чем его брат; умственными способностями и энергией он превосходил Тиберия. Тиберий был отличный оратор, его спокойная речь текла плавно. Речь Гая, напротив, была полна бурной страсти, так что он часто увлекался своим гневом, выходил из себя и сбивался с мысли. Оттого, когда он стоял на ораторской трибуне, позади его находился раб, который, как только голос его господина обретал резкость, задавал ему посредством камертона более мягкий тон, возвращавший к умеренности. Несправедливость, причиненная его брату своекорыстной, разорявшей страну аристократией, укоренила в Гае Гракхе мысль о необходимости положить конец ее власти. Мать старалась отвлечь его от рокового пути; она писала: «Будет ли конец безумию нашего дома? Где предел? Разве недостаточно нам стыда, что мы расстроили и разорили государство! Я считаю делом самым прекрасным и славным отплатить врагу своему, если только это возможно без вреда для отечества. Если же это невозможно, то пусть враги наши благоденствуют. Это в тысячу