Женский вопрос в СССР. Как женщины покоряли вершины, руководили заводами и делали научные открытия - Коллектив авторов -- История

для дочери шеститомник Пушкина, выпущенный к 100-летию со дня смерти поэта. Вспоминая то время, Алексеева предполагала, что саму эту круглую дату отмечали торжественно и с размахом, чтобы «меньше люди думали об арестах вокруг».

К тому моменту семья будущей правозащитницы перебралась из Евпатории в Москву. Семья жила в коммунальной квартире, и Людмила начала замечать, что их соседи бесследно исчезали один за другим. Правда, тогда еще не придавала этому особого значения, потому что, как позже писала в мемуарах «Поколение оттепели», – «не знала другой жизни». Взрослым подражали дети – уклонялись от разговоров, сводили к минимуму совместные игры. «Однажды ночью пришли за соседкой, женой арестованного чиновника. Смутно помню звуки тяжелых шагов в коридоре, хлопанье дверей, плач девочки <…> В освободившуюся комнату поселили семью из пяти человек. В том году подобные переселения произошли еще в 29 квартирах нашего дома. Это был пик сталинских репрессий против членов партии», – вспоминала правозащитница в мемуарах. Отцу Людмилы, сотруднику Центросоюза (объединение обществ кооперации) удалось избежать ареста. Однако всего через четыре года его забрала война – 6 июля 1941 года он ушел добровольцем на фронт. Людмиле было без двух недель 14 лет.

Сначала подробные письма приходили от него регулярно, затем все реже, а потом прекратились. «Никто не рассказывал нам, как погиб отец – от бомбы, снаряда или пули. Если от пули, то это могла быть пуля из его собственного пистолета. Сталин приказал солдатам стоять насмерть, и они стояли до последнего. Мог он и сгореть заживо – нацисты подожгли лес, чтобы уничтожить очаг сопротивления. Сначала отец числился в списках без вести пропавших, затем „погибших в военных действиях“», – писала Алексеева в мемуарах.

Сама она до весны 1943 года вместе с матерью находилась в эвакуации в Казахстане. Прошла курсы медсестер, добровольцем записаться не смогла, но вместе с другими школьниками регулярно встречала санитарные поезда и помогала переносить раненых к трамваю, который следовал до госпиталя. Образцом для подражания в те годы для Людмилы была Зоя Космодемьянская, чью историю она прочитала в газете, – настолько, что когда во время работы на колхозном поле у девушки на брюках расстегнулась булавка и впилась ей в бок, она не спешила вынимать иглу: проверяла, способна ли вытерпеть пытки. А после окончания войны, уже будучи студенткой истфака МГУ, под эгидой Московского обкома комсомола начала выступать с лекциями о Космодемьянской. И все больше задумывалась о природе героизма.

«…Что сделала Зоя? Ну, подпалила пару лошадей. Даже если не пару, а больше, разве стоило ради этого умирать? Я была уверена, что – да, стоило, потому что есть ситуации, когда невозможно высчитывать, за что стоит умирать, а за что не стоит», – писала позже Алексеева в мемуарах «Поколение оттепели». Она видела разницу между мужеством солдата и мужеством гражданина. Если на войне человек мог стать героем по воле обстоятельств, то в мирной жизни гражданская смелость проявлялась иначе, в том числе в несогласии с генеральной линией партии.

«Еще на первом курсе я сформулировала такую простенькую теорию: в партию проникли люди, лишенные нравственных принципов, единственной их целью является личная выгода. Хорошие коммунисты, такие люди, как мои родители, никогда не рвались к власти», – писала позже Алексеева. Подтверждения этой теории она видела в событиях послевоенных лет. Например, в 1946 году в газете «Правда» опубликовали Постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», «направленное на борьбу с безыдейностью и аполитичностью в литературе». В официальном документе Секретарь ЦК партии Жданов окрестил Анну Ахматову «представительницей пустой, салонной поэзии, реакционного литературного болота» и «старорежимной барынькой». Людмила совершенно не понимала, чем поэтесса не угодила власти: «Ахматова, кто бы она ни была, понимала все трудности моей жизни, как будто находилась здесь, в нашей комнате, где мама говорила мне, что я совсем не красавица. Как будто понимала мои попытки быть похожей на всех, быть похожей на Зою [Космодемьянскую]».

Потом Людмила стала свидетельницей институционального антисемитизма: на волне «борьбы с космополитизмом» начальника ее матери по МВТУ имени Баумана сместили с должности заведующего кафедрой. «Маме предложили занять эту должность, но она отказалась. Ее совсем не привлекала перспектива стать администратором и председательствовать на заседаниях, где решается вопрос об увольнении коллег. Но деканат и партком рекомендовали ее кандидатуру: русская, кандидат физико-математических наук, член партии – и в сложившихся условиях ей пришлось согласиться», – вспоминала Алексеева.

Хотя все это вызывало у Людмилы внутренний протест, она выбирала смирение. В 1951 году вступила в партию; преподавала историю (само собой, в русле марксизма-ленинизма). К тому моменту она уже была замужем за военным Валентином Алексеевым, вместе с которым воспитывала маленького ребенка. «Мое бегство в семейную жизнь – не является ли оно капитуляцией перед карьеристами? Да, является, честно признавала я. Столкнувшись со злом, я уклонилась от борьбы с ним. Но интуиция подсказывала, что подобные мысли – не для публики. Было бы слишком большим упрощением сказать, что моя внутренняя цензура появилась из-за страха репрессий. Скорее, она была следствием осознания общественного устройства с его правилами и табу и поддерживалась инстинктом самосохранения. Сдерживало меня и стадное чувство – я боялась оторваться от других, от коллектива», – писала Алексеева в книге «Поколение оттепели».

Самиздат и помощь политзаключенным

5 марта 1953 года – в день смерти Сталина – Алексеева проснулась с первыми лучами солнца. «Я плакала, но не от любви к Сталину, а от страха. Я думала о тех безликих функционерах, которые стояли рядом с ним на трибуне Мавзолея во время парадов. Я никогда не могла отличить их друг от друга. Теперь один из них станет великим вождем», – рассказывала она в мемуарах. Однако началась оттепель. В кругу знакомых Алексеевой все чаще встречались люди, прошедшие лагеря, а теперь вышедшие на свободу, в обиход быстро вошли тюремные песни и блатной жаргон. А студенты на семинарах заваливали Алексееву одними и теми же вопросами: «Как вы могли нас обманывать? Почему вы нас так долго обманывали?»

«Они читали Пушкина и Ахматову, не любили Павлика Морозова, игнорировали партийных активистов и считали себя аутсайдерами. Выросшие с ощущением, что они какие-то не такие и не вписываются в „здоровый коллектив“, теперь они обнаружили, что они не одни – многие люди похожи на них, а отклонения-то на самом деле были у товарищей Ленина, Сталина, Берии и иже с ними – у тех, кто загонял всех и каждого в коллектив, как в стадо. В коллективе воля одного подчинялась воле группы. В компаниях ничего подобного не было – там собирались люди, которые нравились друг