Женский вопрос в СССР. Как женщины покоряли вершины, руководили заводами и делали научные открытия - Коллектив авторов -- История

предположить, что во многом доступ к иностранной, а именно западной феминистской прессе сыграл важную роль в появлении у Мамоновой интереса к вопросу феминизма. У нее были контакты с иностранными дипломатами, она говорила на иностранных языках и могла читать западные журналы». Разделяя идеи марксистского феминизма, Мамонова пыталась вступить в Комитет советских женщин (безрезультатно) и отправила в журнал «Советская женщина» статью о сексуальности и сексуальных ролях, в которой в том числе выступала в защиту мастурбации и гомосексуальности (статью вернули). В 1979 году она поделилась идеей женского самиздата с Татьяной Горичевой – видным православным философом, редактором самиздатовского журнала «37», которая привлекла к работе над ним неофициальную писательницу Наталию Малаховскую, а та, в свою очередь, принесла в редакцию «Письмо из Новосибирска» писательницы Юлии Вознесенской, которая в тот момент отбывала срок в тюрьме.

Женский самиздат

В 1970-е во Франции и США в рамках феминистской литературной критики развивалось понятие «женское письмо». Писательницы вырабатывали новый литературный язык для описания женского опыта, а литературоведы критиковали мужской взгляд «большой» литературы. В СССР «женское письмо» существовало в виде самиздата.

В сентябре 1979 года в Ленинграде в 10 экземплярах был выпущен альманах «Женщина и Россия». Издательниц сразу предупредили, что в случае выхода второго номера их арестуют и отберут у них детей, поэтому в следующем году они выпустили альманах под другим названием – «Мария». В предисловии говорилось: «В нашей стране хватит женских имен, и женщин в ней больше, чем работников КГБ».

Некоторые участницы группы, сформировавшейся вокруг альманаха, были знакомы с западной феминистской мыслью и считали себя феминистками, другие свою задачу видели прежде всего в критике советского строя. Писали обо всем, что так или иначе могло быть рассмотрено через феминистскую оптику – от детских садов до ГУЛАГа. «О проблемах социальных, о том, что творится в родильных домах, в абортариях, в семьях, превращенных для многих женщин и детей в маленькие домашние концлагеря, о детских садах, лагерях и школах», – вспоминала Наталья Малаховская в начале 1990-х. Касались и религиозной темы – внутри советской действительности издательницы альманаха искали новые источники духовности, как и многие их современники в 1970-е. Это даже стало причиной раскола внутри группы: в то время как Татьяна Мамонова оставалась атеисткой, другие обратились к христианству, описывая это как путь от своевольной Евы к смиренной Деве Марии. «Участницы группы противопоставляют свой феминизм, основанный на христианской добродетели смирения, с одной стороны, феминизму протеста и отрицания, каким в их понимании является западный феминизм, воплощенный Татьяной Мамоновой, а с другой – советскому левому проекту женской эмансипации, который привел к тому положению женщины, которое мы находим в позднем СССР», – рассказывает Анна Сидоревич.

Но противостоять приходилось не только советской власти – ленинградских феминисток часто не принимала своя же диссидентская среда. Наталья Малаховская вспоминала, что предложение издать женский журнал ей самой поначалу показалось унизительным: «Как, так значит, они меня женщиной считают? А я-то думала, что я уже достаточно хорошо пишу, чтобы меня уважали». Зато потом работа принесла ей настоящую радость, ведь можно было писать о наболевшем, «не боясь ни насмешек, ни ущемлений со стороны всезнающей мужской части редакции». Скепсис звучал также в адрес статей о детских садах и семейной жизни – некоторым женщинам они казались «нытьем». Женская повестка оказалась выключена из сферы внимания диссидентов. Во-первых, потому, что в правах человека они видели нечто гендерно-нейтральное. Во-вторых, потому, что, как и многим советским гражданам, им были не чужды сексизм и мизогиния.

Зато альманахом заинтересовался КГБ. Как вспоминает Малаховская, она едва успела закончить перепечатку второго номера перед отъездом за границу – в преддверии Олимпиады-80 все издательницы были высланы из страны. Они появились на обложке американского феминистского журнала Ms., Малаховская приняла участие в конференции ООН в Копенгагене (в рамках все того же Десятилетия женщин), после чего дороги бывших соратниц разошлись.

На пороге перемен

Кухни и лестницы: как женское движение вышло из подполья

Текст: Мария Михантьева

В конце 1980-х годов в Советском Союзе поднялась внеплановая волна феминизма: вдохновленные перестройкой и политикой гласности женщины наперебой заговорили о своих проблемах и опыте. Подруги, коллеги и даже политические соперницы объединялись, чтобы выстоять во времена потрясений.

«На лестницах факультетов и кухнях жилищ постоянно витали женские разговоры об одном и том же», – писала координатор санкт-петербургского Центра интеграции женских исследований в сборнике «Сами о себе», посвященном независимым женским организациям.

Этот образ – кухни и лестницы – лучше всего описывает возникновение независимого женского движения в нашей стране на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Научные сотрудницы, преподавательницы, врачи, журналистки, хорошо образованные, но зарабатывающие меньше мужчин и тянущие на себе бóльшую часть бытовой нагрузки, обсуждали темы, которые поначалу даже не могли толком сформулировать.

«Что нас волновало? Прежде всего смутное ощущение несправедливости. Каждая сталкивалась с ней по-своему, но чувствовали ее мы все», – вспоминали в том же сборнике основательницы московского женского клуба «Преображение».

«Мы встретились с женщинами из группы САФО [Свободная ассоциация феминистских организаций. – Forbes Woman], там была женщина-программист, женщина – биолог, кандидат наук, художница. Они ничего не читали из феминистской литературы к тому моменту, но решили, что должны иметь право идти собственным путем», – вспоминает ведущий научный сотрудник Института философии РАН Ольга Воронина.

Десятилетием раньше эти разговоры, возможно, так и пропали бы втуне – или привлекли бы внимание КГБ. Но теперь полным ходом шла перестройка. В популярнейших «Московских новостях» вышли статьи Евгении Альбац (признана иноагентом) «Репортер получил задание: родить» и «Репортер задание выполнил» о нищете и хамстве, которые царили в советских роддомах, и после этого тысячи писем завалили редакцию. В самиздатовском «Женском чтении» публиковались переводы западных феминистских текстов.

Даже в журнале «Коммунист» писали: «Составляя половину занятых в народном хозяйстве, женщины „сконцентрированы“ в ряде феминизированных отраслей, уровень оплаты труда в которых на 25–30 % ниже среднего. Женщины продолжают заниматься тяжелым физическим трудом: для более чем 4 млн. из них условия работы не соответствуют нормам и правилам охраны труда. Рабочие места, которые они занимают, как правило, „горизонтальные“, то есть бесперспективные в смысле служебного роста, „вертикальные“ – обычно за мужчинами».

Женские голоса звучали все громче, и к ним начали прислушиваться.

Верховный Совет СССР в конце 1980-х годов как раз планировал создать госпрограмму по улучшению положения женщин, охране семьи, материнства и детства. Разработать ее поручили московскому Институту социально-экономических проблем народонаселения РАН. Во время работы стало понятно, что в советской социальной науке совершенно не осмыслен