Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

На дворцовых землях распаханы полосы под озимь; вскоре начнется посев; а там пойдет молотьба да работа на княжеской мельнице; на зиму заготовлены для скота стога сена; сельскохозяйственный круговорот закончится, наступит зимнее время, и усадьба, занесенная снегом, надолго будет отрезана от всего окружающего мира.* * *

Приблизительно такую же жизнь ведет и крупный землевладелец-боярин. Дружина киевского периода русской истории перестает «бродить и кружиться», и, как мы видели, довольно рано, уже в XII веке, и притом еще в Приднепровье, приобретает новый оседлый характер, так как боярина привязывает к месту его землевладение, основа его благополучия. С этих пор дружинники не пируют больше «на сенех» в княжеских теремах, а сидят мирно в своих вотчинах и занимаются тем делом, которое в удельные времена было важнее всего – борьбой с природой. Князь имеет теперь дело не с дружиной, как целым, а с отдельными слугами, боярами, которых осталось во дворце самое большое 9—13 человек, и то у богатого или великого князя.

Бояре-вотчинники настолько самостоятельны, что мало чем отличаются от мелкого владетельного князя, имевшего 2–3 села и несколько деревень. Землевладелец в удельный период пользуется обширными привилегиями – правом вотчинного суда, управления и сбора налогов[44]. Вотчинник во всем «ведает свои люди сам или кому прикажет впоследствии обыкновенно исключались дела „о душегубстве, разбое и татьбе с поличным“». Благодаря дроблению уделов, которое доходит до того, что иногда вся резиденция удельного «державца» состояла из княжеской усадьбы и села, мелкие удельные князья, или «княжата», как их стали называть позднее, теряют всякое политическое значение и сами идут на службу к более сильным князьям. Однако долгое время они пытаются сохранить черты владетельных государей. Так, один из князьков Кубенских, владевший волостью Бохтюгой, дает несудимую грамоту Глушицкому монастырю и пишет ее по формуле грамот великокняжеских: «Се, яз, князь Юрий Иванович, пожаловал есмь…», но, выдавая свое принизившееся значение мелкого вотчинника, в конце грамоты выговаривает себе от игумена «корм»: «на Рождество Христово полсть мяса, да десятеро хлебов… а на Петров день – десятеро хлебов да боран».

Помимо этого дробления власти, соединенной с землевладением, мы видим, что за отсутствием государственной власти лица соединяются в частные союзы для взаимной защиты и помощи, причем образуется лестница служебных отношений. Боярин удельного времени прежде всего – военный слуга своего князя. Грамоты XIV и XV столетий свидетельствуют о непременной обязанности бояр следовать за князем, когда он «садится на конь», то есть выступает в поход: «а кто кому служит, тот с своим осподарем и едет». Но, выступая в поход с войсками великого князя, бояре простого удельного князя идут особым полком под стягом своего князя: кто которому князю служит, где бы ни жил, тому с тем князем и ходити, со своим воеводой. В свою очередь люди, жившие в вотчине боярина, зависели от своего вотчинника, а не от того князя, которому он служил, и боярин, слуга князя, имел в свою очередь слуг – «детей боярских» – мелких вотчинников, соответствовавших боярским дружинникам (отрокам) киевского периода[45].

Однако эта служба основана не на подданстве, а на свободном договоре: боярин удельного времени был вольным слугою своего князя; во всякое время он мог «отказаться» от службы и перейти на службу, «приказатися» «другому князю». В целом ряде договорных грамот XIV и XV вв. мы читаем: «А бояром и слугам межи нас вольным воля». В древнейшее время, надо полагать, бояре «отъезжали с вотчинами», то есть передавали вотчины в государственное обладание нового господина; с конца XIV века князья оговаривают в грамотах, что боярин волен служить кому хочет, но в качестве землевладельца он обязан подчиняться власти местного князя, «судом и данью потянути по земле».

Договор удельного времени двусторонний: один обещает «господину осподарю моему, служити ми ему верно, бесхитростно а быти ми с ним за один на всякого», «а на том на всем яз… целовал крест своему осподарю»[46], а другой обязуется «боронити от всякого» своего слугу. И как бояре «били челом князю в службу», так закладни «били челом боярину для береженья», причем боярин или князь, взяв закладников под свою защиту, говорил своему дворцовому слуге: «Блюди их, а в обиду их не выдавай никому». Свои отношения к господину-князю удельный слуга в XV веке выражал так: «Господине… твой есмь человек…» (Homo на Западе) «а всегда есми твой»; бояре, в случае отказа от службы, говорили: «Господине княже, не надейся на нас, уже бо есмы отныне не твои, и несть есмя с тобою, но на тя есмы».

Такова жизнь удельного времени. Мы видим, что главными его особенностями являются: экономическая обособленность местных мирков, вытекающая отсюда политическая раздробленность России XIII–XV веков, развитие частно-правовых отношений вместо государственных, дробление власти и тесное соединение ее с землевладением, образование лестницы служебных отношений, наконец, договор, как основа взаимных отношений и свобода договаривающихся сторон, как основной элемент общественности.

В новой обстановке, в условиях северной природы, среди обособленных хозяйственных мирков Северная Русь политически дробилась и теряла прежние слабые связи земского единства; князья, замыкаясь в своих вотчинах, отчуждались друг от друга и, превращаясь по своим понятиям и интересам в частных сельских хозяев, теряли значение блюстителей общего блага. Северная Русь была, сравнительно с Южной, беднее и материальными средствами и уровнем своего гражданского развития. Однако этот жизненный строй в самом себе носил зародыш разрушения. Сделав свое дело, дав возможность населению приспособиться к новым условиям, подчинить себе природу и собраться с силами, этот порядок должен был уступить свое место другому порядку, служившему выражением объединительных стремлений великорусской народности. И когда из среды обедневших и измельчавших удельных князей поднялся один сильный владелец и вступил с ними в борьбу, он не только не вызвал со стороны удельных соседей дружного отпора, но даже встретил сочувствие великорусского населения, искавшего соответствующей политической формы для новой, более широкой и сильной жизни – национальной и государственной.

Комментарий

«В XI и начале XII века не заметно прямого сообщения Киевской Руси с отдаленным Ростово-Суздальским краем…»

Разница в представлениях о жизни Средневековой Руси, существовавших в начале прошлого века, и современной картине, которая ныне складывается на основании новейших научных данных, отмечается уже в первых абзацах. Именно на ней мы сейчас и сосредоточим свое внимание.

Окрестности прекрасного города Суздаля, который впервые упомянут в летописях если не под 999, то под 1024 годом (есть разночтения, потому и дата варьируется), действительно, долгое время считались именно глухими уголками Среднерусской равнины, куда добирались через леса и болота. Действительно, жители Руси Поднепровской, уходя от непрекращающихся набегов кочевников, перебирались за леса на северо-восток. Но,