Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль

надо. — Прохор ухмыльнулся. — Гордый. Заносчивый. Никого не слушал, всё по-своему делал. Но когда брал резец… — он покачал головой. — Я видел, как он корабельную фигуру вырезал. Русалку для купеческого струга. Неделю работал, почти не спал, а когда закончил — у меня мурашки по коже пошли. Живая была, понимаешь? Казалось, сейчас заговорит.

— Что с ним случилось?

Прохор помолчал.

— Год назад перестал работать. Никто толком не знает почему. Одни говорят — спился. Другие — что свихнулся, с головой что-то. Шепчутся, что руки отказали. — Он посмотрел на меня. — Я к нему ходил. Месяцев пять назад. Хотел заказ предложить — мне для одного купца нужна была резьба на каминную полку.

— И что?

— Выгнал. Орал, матерился, чуть долотом в меня не запустил. Сказал, чтоб я убирался и больше не приходил.

— Почему?

Прохор пожал плечами:

— Не знаю. Может, стыдно было. Может, больно. Когда мастер не может делать то, что умеет лучше всего… — он не договорил, сплюнул в сторону. — Это хуже смерти.

Я задумался. История становилась понятнее — и сложнее. Не просто старик со скверным характером. Сломленный мастер. Человек, потерявший смысл.

— Где он живёт?

— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей. Только… — Прохор посмотрел на меня с сомнением. — Ты уверен, что хочешь туда идти? Он тебя тоже выгонит. Или хуже.

— Хуже — это как?

— У него собаки две. Злые, как черти. И сам он… — старик покрутил пальцем у виска. — Не в себе. Совсем.

Я кивнул.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. — Прохор поднялся, взял мастерок. — Только зря пойдёшь. Лука сейчас — не тот Лука, которого я знал. От него одна оболочка осталась.

Он вернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.

Я постоял ещё секунду, глядя на двор и суету. Потом развернулся и пошёл к воротам.

Оболочка, — думал я. — Посмотрим.

В прошлой жизни я видел много сломленных людей. Поваров, которые выгорели. Рестораторов, потерявших всё. Художников, разучившихся творить. Некоторые из них так и остались пустыми оболочками. Но некоторые…

Некоторым нужен был только повод подняться.

Гнилой овраг находился на самом краю Слободки — там, где кончались даже трущобы и начинался пустырь. Минут двадцать ходьбы, если не плутать.

Я вышел за ворота и направился в сторону оврага.

* * *

Лачугу с красной крышей я увидел издалека.

Краска давно облезла, выцвела до грязно-бурого, но всё ещё угадывалась — пятнами, как застарелые синяки на старческой коже. Домишко стоял на отшибе, у самого края оврага, будто его вытолкнули из Слободки и забыли. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, из трубы — ни дымка.

Я толкнул калитку. Та заскрипела так, что у меня заныли зубы.

И тут же раздался лай.

Две худые, поджарые собаки с жёлтыми глазами и оскаленными пастями вылетели из-за угла. Не дворняги — помесь чего-то крупного, волкодавьей породы. Они не бросились сразу, замерли в трёх шагах, рыча низко и утробно.

Я остановился. Не побежал, не попятился — худшее, что можно сделать с такими псами.

— Тихо, — сказал негромко. — Тихо, хорошие.

Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах — та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.

— Зур! Бирка! Назад!

Голос раздался из дома — хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.

— Назад, я сказал!

На крыльцо вышел старик.

Первое, что я увидел — тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо — морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.

Но глаза… Глаза были живые. Злые, колючие и яркие.

— Пошёл вон, — сказал он, не повышая голоса. — Кто бы ты ни был — пошёл вон.

— Я ищу мастера Луку.

— Нет здесь никакого мастера. Есть старик, который хочет, чтобы его оставили в покое.

Собаки всё ещё рычали, но уже тише. Чувствовали хозяина, ждали команды.

Я сделал шаг вперёд.

— Мне сказали, что Лука — лучший резчик в городе. Что он вырезал иконостасы для храмов и фигуры для кораблей. Что его работы…

— Заказов не беру! — оборвал старик. Голос сорвался на хрип. — Ты глухой? Пошёл вон!

— Я хорошо заплачу.

Что-то мелькнуло в его глазах — и тут же погасло. Он скрипнул зубами.

— Засунь свою плату знаешь куда?

Старик шагнул обратно в дом и вернулся через секунду. В руке его была деревянная заготовка, увесистый брусок.

— Считаю до трёх. Раз…

— Мне нужна голова дракона. Для вывески. Объёмная, чтобы…

— Два!

— … чтобы глаза горели в темноте. Такое может сделать только…

Брусок просвистел у моего уха и врезался в забор за спиной. Собаки взвыли и рванулись вперёд, но старик гаркнул: — Стоять! — и они замерли, дрожа от нетерпения.

— Три, — сказал он тихо. — Теперь убирайся или я их спущу.

Я не двинулся с места.

Смотрел на него — на трясущиеся от ярости губы, на сжатые кулаки, на глаза, в которых боль мешалась с гневом. Видел, как ходит ходуном его грудь под слоями тряпья. Как он вцепился в дверной косяк, будто боялся упасть.

Не спился, — понял я. — И не свихнулся. Тут что-то другое.

— Говорят, ты лучший, — сказал я. — Говорят, твоя русалка для купеческого струга была как живая.

Старик дёрнулся, будто я ударил его.

— Заткнись.

— А я вижу старую развалину в тряпье. Которая прячется на краю оврага и натравливает собак на гостей.

— Заткнись!

— Что случилось, мастер? — Я сделал ещё шаг вперёд. Собаки зарычали громче, но я не смотрел на них. Только на него. — Мастерство пропил? Или руки уже не те?

Лука замер.

Лицо его побелело. Потом налилось багровым — так быстро, что я испугался: сейчас хватит удар. Он оторвался от косяка, шагнул ко мне, и я увидел, как его руки…

Его руки тряслись.

Не от ярости. По-другому. Мелко, непрерывно, как будто внутри что-то сломалось и не могло остановиться.

— Ты… — прохрипел он. — Ты, щенок…

Он попытался схватить меня за грудки, но руки не слушались. Дёргались, ходили ходуном, никак не могли сомкнуться на ткани моего кафтана. Лука смотрел на них с ненавистью — не на меня, на собственные руки — и в его глазах было кое-что страшное.

Отчаяние человека, потерявшего всё.

— Доволен⁈ — выплюнул он. — Доволен, гадёныш⁈ Видишь⁈

Он поднял трясущиеся, скрюченные руки перед моим лицом с узловатыми пальцами, которые жили своей собственной жизнью.

— Я всё ещё вижу красоту! Здесь! —