Гудибрас - Сэмюэл Батлер

договора

Скрепленья жду – вступленья в брак.

Моя спина теперь, как флаг,

Исполосована». На этом

Сэр покряхтел, как будто метам

Кнута нет счёту на спине

И рамена́х[346]. Вдова, зане

От Ральфо знала всё, что стало

С обоими, не показала

И виду даже, жестом лишь

Велела продолжать. На крыж

Меча облокотясь вальяжно,

Сэр рёк:

«Я перенёс отважно

Страданья все во имя той

Любви, что застит разум мой.

Нет, вру: на славные деянья

Меня толкает. Нет названья

Ей в нашем мире. Но я снёс

Побои, зубы сжав, без слёз».

На что вдова рекла: «Коль память

Не изменяет мне, обрамить

Свой выход на свободу вы

Мне обещали, – тут вдовы

Чуть голос дрогнул, – послушаньем.

Надеюсь я, что мы не станем

Собачиться из-за того,

Насколько ваше сватовство

Оправдано держаньем клятвы.

А сколько раз под кнут подряд вы

Подставились иль нет, вопрос

Открытый, сэр».

Прочистив нос,

Ответил Гудибрас: «Хотите

Я поклянусь душой, что прыти

Хлыста я покорился? Вам

Не следует во мне, мадам,

Так сомневаться. А душою

Я не шучу: она с большою

Нам вероятностью дана

И после смерти. Вы лгуна

Во мне, ей Богу, не найдёте».

«Душе, в отличие от плоти, —

Вдова сказала, – не страшны

Побои, лишь от сатаны.

Она не старится от носки,

На ней, однако, как на воске,

Всё отпечатано – дела

И клятвы, и куда пошла

Она, в рай или в ад, лишь этим

Решится. Только малым детям

Сей штамп не страшен. Клясться ей —

Пустое, сэр. Творцу видней».

Ответил Гудибрас: «Согласен,

Душа есть воск. Лишь Богу ясен

На ней смысл оттисков. Лишь Он

Читает вязь сиих письмён.

Одно лишь сущно: что мы в жизни

Творим, то будет и по тризне[347].

Здесь уши отрезают, но

Что́ там, отнюдь не решено.

Ничто не связывает с миром

Иным, как души. Ни просвирам,

Ни клятвам, сдержанным иль нет,

Не гарантировать нам свет,

От Бога исходящий. Только

Душа Его свеченья долька».

«Так в чём клянётесь вы? – вдова

Спросила. – В мире всё слова,

Из них ни лживых, ни правдивых

Нет вообще. Вы в элативах

Запутаетесь прежде, чем

Пойму я хоть одну из тем».

Рёк Гудибрас: «Вы мне заданье

Пожаловали даве. Ране

Не подчинялся я ничьим

Глазам, но вашим херувим

Шепнул мне внять. Достиг предела

Я замка, что под Сидрофела

Находится заклятьем: маг

Заколдовал его, и всяк,

Кто входит внутрь, тотча́с во власти

Злых духов пребывает. К счастью,

Меня со сквайром пронесло,

И нас не покорило зло.

Готов я был сложить оружье

И меч уж снял, как вдруг снаружи

Мне голос зычный прогремел:

«Уйди! Ты, безусловно, смел,

Но я твой адский бич. Коль взгрею

Тебя я и не с силой всею,

То кожа отслоится от

Спины и рёбер в свой черёд.

Не смей под хлыст простолюдинов

Вставать! Они, весь стыд отринув,

Лишь поглумятся над тобой,

А ты ведь дорожишь спиной.

Ты, рыцарь, к подвигу иному

Спешить обязан. Как святому

Сказала бронза, время есть

И было, и прошло[348]». Тут честь

Свою я вспомнил, невзирая

На ужас, что голосовая

Мне весть внушила. Побежал

Я на подворье. В руку взял

Я меч и чувствовал спиною

Удары адские. За мною

Кнут следовал, куда я стоп

Ни направлял. Сказать бы «стоп»

Ему, но то была идея

Платона, муки чародея,

На тело насланные, коль

Я сунулся в его юдоль.

Но тем не менее я гласа

Нашёл источник, Гудибраса

Так напугавшего: он, ран

Виновник (с ним был Калибан[349]

Его, вице-ведьмак), снаружи

Стоял и волхвовал, чтоб хуже

Мне стало, а ещё – войска

Злых духов, чтоб до волоска

Последнего всё встало дыбом

На теле. Я, подобно рыбам,

Нырнул в их гущу и мечом

Стал их рубить, назвав при том

Три раза ваше имя, леди.

То Сидрофел был, кто в медведя

Мгновенно превратился, рёв

Подняв ужасный, а с клыков

Его свисала пена. В горло

Ему вонзил я меч. Припёрло

Его тогда, и он в гуся

Преобразился, голося

По-ихнему, и в пруд, что рядом

Был, занырнул. Его я взглядом

Искал, но не нашёл. Рука

Тогда на вице-ведьмака

Обрушилась моя. Арапник

Держал он с иглами, как лапник,

Которым сёк меня дотоль.

Но тот, кто мне такую боль

Доставил, вдруг при близкой встрече

Взмолился: „Сэр, хоть вас иссечь я

Готов был в кровь, я первый сам

Страдалец здесь. Мой маг на срам

Обрёк меня. Его капричос[350]

Овец производить мне вычес

Кнутом велели; послан был

Я отравлять любовный пыл;

В дома те слать, что на отшибе

Стоят, злых духов; делать в шибе

Оконной дырки, дуло чтоб;

Стеклом толчёным – верх стыдоб —

Кормить свиней с гусями вместо

Мякины; класть мукуну[351] в тесто,

Чтоб та кишки прожгла; дурман

Мешать с питьём, чтоб впал в туман

Тот, кто напьётся[352]; в списке оном

Ещё есть травля мамиконом[353],

Что вызывает бред, его

Алхимики за вещество

Таинственное держат; клика

Их тщится даже Серро-Рико

Во злато превратить[354]. Нашёл

Я много трав, что произвол

Творят подобный. Чернь ведь дура,

Ей внове камера-обскура

И линзы, волшебством её

Она считает, маг враньё

Ей подкрепляет. Но за уши

Свои дрожу я – он на суше

Могуществен, как и в воде,

А я помощник. Быть беде,

Коль слава колдовства до власти

Дойдёт. Меня за соучастье

Тогда уж точно привлекут“.

Вице-ведьмак отбросил кнут,

А я осёкся: безоружных

Атаковать – у нас, послушных

Законам чести, права нет.

Коню мы даже, пируэт

Творящему, уйти небитым

Даём, коль в нас своим копытам

Не целит он. Но я нажал

На ведьмака и услыхал

Такое о проклятом маге:

„Он въяве, как и на бумаге,

Всегда был сутенёром, плоть

Девичью продавая, хоть

И скрытно. За чужую похоть

Он золота сумел отгрохать

Себе немало. Он мастак

Девиц обманывать, мой маг.

Хотя все маги промышляют

Таким искусством, мой башляет

В три раза больше их. Он кот[355],

Что сводника перешибёт

Любого, будь тот эльфом даже.

Он уходил и из-под стражи,

И от погонь. Он и в аду

Пребудет уткою в пруду.

Он сам был дважды подмастерьем

У колдунов, построив терем

Свой на доходы от продаж

Девиц развратникам. Он в раж

Впадает, если неудача

Ему сопутствует: коль плача

Бросаются те наутёк.

Рекут, что маги, смертный