В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

должен приехать. Сидючи на лесах, поругался с баронессой, и наконец ночью грустный папа привёз мне ненужные акварельные краски, и очень большой страх за молитву. Наташа253 сидит в тюрьме за кражу, ибо теперь Полковников254 – её муж, и они дошли до соседских шуб. До утра молился.

Пятница

Очень рван я. Шёл ужасный дождь с молниями, пошёл к Мещанинову255, взял вещи Терешковича, потом к американцу. Утёнок и самодельный граммофон. <Вышли>, пошли пешком. Я толково говорил о <Доме> без теософии, как это ни странно. Дома показал ему вещи, <пошёл> в академию, потом дома пытался молиться. Но за всё это время, разучась прогорать ночи, стыдно заснул.

Суббота

Утром хотел молиться, но истомно заснул. Выплыл вниз и вниз, боялся увязнуть в твёрдом астрале? Вверх повернулся, как бы катясь на бок, кругом тьма с искорками, потом сам ясно увидел, как завеса наполовину по желанию соткалась. Переулок и кто-то в пальто стреляет, я вызывал выстрелы. Потом сон простой. В столовую с Юлиусом <и медиком, оттуда к Юлиусу>, читал ему стихи.

Вечером в академию. Оттуда со Смирновым в столовую и в кинематограф. Вышел, сел на скамье и не почувствовал тоски о счастье на ленте. Пошёл, была самая лучшая медитация в жизни на улице <о> обречённости.

Воскресенье

Утром сорвался к Юлиусу. Бежал, вероятно, опять начну бегать. Пошли в бистро и в Люксембург. После вчерашней медитации на улице мысли совершенно путались, никогда так позорно. <Пошёл> в столовую и домой, <но> пришёл Терешкович, побежали в Пале Бурбон, спортивное общество, но никого не было. Пошли на фуар, нас принимали за американцев на борьбу. Потом бросил Терешковича, пошёл к Сене и домой, хотел молиться, но пришёл Бродский, и я хорошо говорил о теософии.

Опять две недели не писал. Надо взять себя в руки, притом здесь случались разные события, и карлику было заявлено: «Слушай, карлик, ты или они, а не я или они». Скоро весна моя. Господи, прости.

<В кинематографе[?] взял костюм>.

< Глупое воскресенье >.

Ночь. Март 1935. Весны всё жду, огромный, слоновый, и всё, всё ещё впереди. Иванов ушёл, Саша убрался, Пуся исчез. Огромный день кончился. La position du [нрзб.] – de l’impossibilite – de la mort[173].

Приложение 2

Воспоминания П. Богатырёва о Маяковском в Берлине в 1922 году

Короткие записи учёного-фольклориста, друга и соавтора Р. Якобсона, автора книги «Чешский кукольный и русский народный театр» (1923) Петра Григорьевича Богатырёва (1893–1971) воспроизводятся по малоизвестной архивной машинописи. Богатырёв приехал в Берлин из Праги, скорее всего, осенью 1922 года и включился в работу творческого объединения «Дом искусств». Известно, что 10 ноября он сделал доклад о народном искусстве и читал свои стихи, а 8 декабря он и Виктор Шкловский выступили на вечере приехавшего из Парижа Ильи Зданевича; Богатырёв упоминается и в числе участников одного из диспутов «Дома искусств» в мае 1923 годаа.

Поплавский в мемуарах не фигурирует, но речь идёт как раз о том времени, когда он ненадолго обосновался в Берлине. Самым ярким фрагментом текста является пересказ разговоров Маяковского и Зданевича, этих «патриархов» русского авангарда, чьё творчество в разные годы формировало поэтику Поплавского. Два коротких эпизода довольно точно передают характер их отношений, в которых, видимо, нечасто намечались потепленияb. Но именно европейское турне Маяковского создало предпосылки для сближения старых оппонентов. Непосредственно после возвращения Маяковского в Москву был образован Леф, стремившийся собрать воедино все левые художественные силы, а следом (в первые месяцы 1923 года) усилиями Зданевича и его соратников возник ориентированный на сотрудничество с ним парижский «Через». Попробуем разобраться, когда же произошли эти берлинские встречи, ведь если судить по имеющимся летописям и документам, в тот визит Маяковского, к которому относятся все его выступления в «Доме искусств», они состояться не могли.

Маяковский выехал из Москвы предположительно 6 октября 1922 года, а 11-го отплыл на пароходе из эстонского Ревеля в немецкий Штеттинc. В столицу Веймарской республики он прибыл, вероятно, через день-дваd. Посетив 15 октября открытие «Первой выставки русского искусства» и сделав с 20 октября по 15 ноября не менее пяти публичных выступлений, 18 ноября он отправился в Парижe. Зданевич был инициатором состоявшегося там 24 ноября большого банкета в честь московского гостя и выступил с приветственной речью от имени русских поэтовf. В Берлине же основатель Университета «41°» оказался только в начале декабря и провёл там примерно три неделиg. За эти дни он успел устроить единственный «заумный» вечер – тот самый, где его представляли Богатырёв и Шкловский, – побывать на различных собраниях русских литераторов и навестить Горького в Саарове, удивив мэтра виртуозным исполнением собственных стиховh. А в начале нового года он уже делился впечатлениями от поездки с парижскими слушателями. В докладе, названном «Берлин и его халтура», среди имён тамошней писательской элиты (А. Белого, Б. Пастернака, А. Ремизова, А. Толстого, И. Эренбурга и др.) возникает и имя Маяковского – в связи с его агитационной поэзией, которую Зданевич поставил в один ряд с притворным модернизмом эмигрантских литераторовi.

Как мы видим, даты берлинских «гастролей» поэтов не совпадают, из чего легко заключить, что Богатырёва спустя годы подвела память и переданные им эпизоды на самом деле относятся к Парижу. По крайней мере первый эпизод пересказан нам со слов Зданевича, а он как раз мог в Берлине поделиться с Богатырёвым тем, что происходило парой недель раньше. Но проанализируем другие факты.

Вначале обратимся к обстоятельству, которое прежде было нами упущено из виду. Дело в том, что текст Зданевича под рабочим названием «К Берлину», задуманный, как мы полагали, в качестве вступительного слова к декабрьскому вечеруj, был закончен 20 октября, то есть более чем за полтора месяца до самого события. Если он действительно имеет отношение к выступлению 8 декабря, то трудно понять, почему рукописью всего в четыре страницы автор озаботился столь рано, тогда как другие, более пространные тексты он готовил незадолго до их предъявления публике («Дом на говне» написан в первой половине апреля 1922 г. и прочитан 16-го, «Илиазда» – 30 апреля и 12 мая, «У Олениной-д’Альгейм» – 15 и 28 ноября, «Берлин и его халтура» – 7 и 10 января 1923 г.). И не очень понятно, почему этот материал появился значительно раньше письма, в котором Шкловский приглашал Зданевича в Берлин прочесть лекции и предлагал помощь с жильём