В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

краски и опять полюбил ящик и кисточку. Только <я> могу уже помириться с К. Терешк[овичем], и<бо> я понял: при одинаковых способностях? даже он <будет> больше меня, ибо его напряжение колоссально, а <уж> у меня мучительно борется желание рисовать с долгом помощи и медитации. Баронесса часто бывает у меня, и я с ней говорю о пустяках <по [нрзб.]>. Флирт – тоже синяя птица.

Читаю Зворыкина244, сделал сегодня кубизм, пришёл Терешкович, оставил картину, <чтоб его> продать у кого-нибудь и, очевидно, увидев его, написал: «Дорогой Борис». Был в академии. У входа Ланскому с <болью и> жаром говорил, что нужно колоссальное напряжение <и что я это чувствую>. Была весна, рвали ветры. Пожалуй, я наслаждаюсь своей обречённостью и поэтому играю с огнём отказа от своего дела, остановки.

Опять <и опять > переписывал < первый> кубизм <и начал третий>, так приятно рисовать кистью свою мысль. С Терешковичем не вижусь. Смирнов тоже охладел и часто не заходит. Молюсь усиленно, решил после долгой смерти молиться двойной и двумя медитациями, <но> не отдавать долгов. Читаю Зворыкина.

Делал кубизм, самый простой, ставил точки до отупения. Молился, кажется, затем папа взял меня к Третьяковым245. Сперва ели спаржу < щипцами >, и я говорил с детьми о разведчиках и с ними ушёл в детскую, когда сказали: «Дети, идите к себе». Ботинки донельзя рваные. Сидел и глядел с настоящим удовольствием, как все плясали кадриль <и первый – замечательный Третьяков >, но тоски не было.

С Терешков<ичем> и Смирнов<ым> сели на скамейку в зоологическом саду. Я давно не видел Терешков <ича>, с тех пор как нас разлучила его мысль, что я педераст. Заговорили о живописи, как равные, потом о Кузмине246, и здесь я резко сказал, что я чувствую, что это мерзко и жалко, с этой минуты всё пошло опять хорошо. Прыгали и бегали, пока нас не прогнали. Пили лимонад, и здесь он нарочно спросил, загорел ли он, и уставился мне в глаза. Я не глядел.

Утром ждал Кривошеина в «Ротонде», <но> он не пришёл, и я, купив большой картон <с ню, кою нельзя по Парижу, оказывается, носить открыто>, пошёл домой, молился и медитировал. Эти дни – расцвет, <я> решил написать <«Христианство высших» в 7> статей <и (одну уже написал в среду)247 вечером провожал Вейсбрёма248 и говорил ему о [Нрзб.], чудный он человек>. Сидели в «Ротонде» <[нрзб.] Гингер> и говорили о театре.

Утром пошёл в «Ротонду», гов<орил толково> с Кривошеиным об атомах, потом в саду о обречённости и автобиографии. Блистал, тот устал, <но>, кажется, всё понял. (С тех пор я <заметил в нём> холодок к себе, ибо слишком <разворачиваться> унижает слушателя.) <В этот же день> гов[орил] Выруп<аеву> о долге, <стоя> в Люксембурге, <и о камне>, но так устало, потом мучился в академии.

С Котляром и Карским поехали в <Буа де Булонь>. Ждал <2 у американок [ого] посольства, потом я> прыгал через скамейку. Ехали русские барышни, что видели меня мрачным презрителем. «Вот сейчас чемпионский прыжок», улыбнулись, стали смотреть, проехали, разбежался, упал, встал, не дрогнув, продолжал смеяться, потом сидел у дороги и <пронзительно> улыбался девушкам. Это надоело. Говорил Карский, что мои рисунки совершенны. Это его возмущало, придёт смотреть.

С Терешков<ичем> ездили к Третьяковой, та нас выгнала, потом к Второвой, той не было. <Я обещал зайти вечером, и мы> долго сидели на площади <Сен-Жермен, обсуждали>. В кафе <я> сделал новый кубизм, очень <гладко>. Терешковичу, кажется, не нравится. Утром Карский не пришёл, я ждал и думал, что не нужно слишком блистать, это так унижает неудачников.

Утром папа уехал, оставив мне 65 <франков> и пустой дом. Потом пришёл Терешкович, и мы пошли на Сену лежать на солнце, толкать ядро и копать песок. Жара страшная, я так устал, что пришёл домой и лёг голый. Пили какао[?] <[нрзб.] сахар>. Терешк<ович> пошёл звонить к Шухаевой, прощаться. Потом пошли в «Ротонду», где <я> долго объяснял <длинному> студенту из Лондона о кубизме, <а потом о> теософ<ии>. Он был у меня до поздней ночи. Боролся с заползшими в глотку <ужом> мыслями о норме.

Пятница

Утром <я [и]> Т<ерешкович> метались по городу, я купил ему красок. <Потом Борис и он пришли ко мне, и я, её взяв краски, уехал> с 10 <фр.>. Пели Вертинского, со станции шли с холстами через поля. <По дороге проехал мужик на мотоциклете, и> в 7 мы пошли на реку. Я разделся и сразу прыгнул, теченье понесло, но было приятно, толкали ядро <на> дороге. <Поздно вечером > легли спать, причём я выиграл отдельную кровать и пытался молиться.

Суббота

Утром пошли купаться <и> до 2[-х] плавали через реку и прыгали с высоты без волнения, бегали голыми, потом толкали ядро и пошли пить чай напротив. <Это> хозяин <увидел и мне> сделал выговор. Денег у нас больше не было, и вместо <3[-х]> недель я пошёл просить у Поволоцкой249 на отъезд. < Встретились>, милая женщина, говорили в вагоне о Франции, немного навязчиво с моей стороны, потом метро и с пыльными сапогами домой.

Воскресенье

Утром <[пошёл к Юлиусу250, ждал Кривошеина в «Ротонде», но сей не пришёл]>[171] Т<ерешкович> тащил меня на состязание, но я не хотел и, купив вермильон[172], пошёл домой, потом сидел на лестнице, ругался с баронессой и думал, что «уйти не могу». <У на[с] все рабочие, но> живопись меня съедает, и хочу бросить всё, чтоб прочитать Ницше и написать «Х.В.»251

Понедельник

Я был в академии и спрашивал Т<ерешковича> о состязании, он нарочно почти не ответил. Потом сидел в Люксембурге и читал «Заратустру»252, бедный и рваный, но далёкий от людей современник, ибо я <отличен> от них тем, что с малых лет самые большие реальности и события мои были идеи, и их жизнь – моя жизнь.

Вторник

Папа всё не едет, денег почти нет, занимаю у баронессы и в столовой. Рано засыпаю и поздно встаю, пытаясь молиться. Всё составляю оглавление для «Х.В.» В центре должен быть самый тихий час, <то, что должно открыться в мистерии овеществления «Х.В.»>.

Среда

Отца опять нет, ни денег. Был в академии, нервность моя быстро проходит, но при входе это несносное тяготеет в груди. Приехал Оливье, мужичок. Работать не работаю, а как-то мечусь и томлюсь, только князь ко мне хорошо относится. Он растяпа, но благородствует.

Четверг

Сегодня папа