В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

Дня этого не помню, поэтому пишу нормальный, предположительный. <Утро [нрзб.]> жадность к <поджаристому> хлебу. Смирнов, бёг мимо неприятных городовых и гулять. В общем, лето да будет озером работы, ибо отдыхи (читай: прогулки) да будут использованы на письма, ведь столько случаев кругом пропущено. Ларионов, Шаршун. Господи.

Писал. Птица пищала, солнце на косяке. Бегу к Деменковой. <[нрзб.]> май.

Со странным, чуть улыбающимся от долгой молитвы взглядом поехал к Деменковой. Потом она ушла, и я довольно долго и до слёз сосредоточивался на некой «фразе». <Потом> она вернулась, и мы долго <говорили> о символах Троицы <– Святом Духе, положительном Отце и [нрзб.] Христе – [Нрзб.]>. Потом мимо фонарей домой. Бог не создал нас сразу совершенными, потому что часть абсолюта не могла иметь вначале определённого сознания, это открытие – результат чтения «Тай<ной> док<трины>», вот видишь!

Поехали <с> Смирнов<ым> в Буа <де Булонь>. Я по-прежнему срываюсь в голосе и неестественен. Как рождественские мальчики, стояли <у ограды> Рассинг-клуба237, это то же желание жить. Бегали преступно, сидели на скамейке, играли с девочкой в мяч. Проплывали корабли, женщины (система). «Радость разделённой радости не есть ли величайшая», – ответил я Смирнов<у> на вопрос: «Зачем любовь?»

Сделал гуашь с буквами, понёс к Терешк<овичу. Он> встретил меня холодно. Но я знаю: я не смогу осуждать. Для этого <нужно> отдать жизнь жившим, как единое усилие, поэтому он будет больше меня, я думаю, это нас примирит. Чудная книга Лезенби238 открыла мне горизонты на неосуждение мира, ибо «на некоторой < степени> развития ученик может быть даже антирелигиозен».

Я измучился, книгу кончил, подчистил и сегодня <вечером> после медитации понёс, но парикмахер задержал меня, и я всё пропустил. Пережиток Принкипо: я так боюсь полицейских, но вот слово, которое вернуло меня человеческому дружескому общению: Имей мужество иметь странности, в тебе противно, что ты играешь в естественность, но душа твоя не всецело в переходящем делает роль явно полуфальшивой. (Знай свое дело.)

«В нас она радовалась дням, презирающим синие птицы»[166].

Весна[167]. Сена вылезла из берегов, и я, несмотря на <сердце>, бегаю по улицам, как мальчик. Неожиданно сели в трамвай, поехали в Версаль, там чуть не поссорились из-за лодки, и <наконец я> уехал один, срываясь на глазах американцев, грести, мотаясь от берега к берегу. Нас принимают за переодетых французов, но слыша говор, смотрят странно задумчиво. Скучал, как де <шеве>[168][169], среди <гуляющих> мещан. Обратно увидел даму, которая грустно улыбалась на нашу молодость из автомобиля с американцами.

Понедельник

Утром, не молясь, с книгой пошли к Люксембургу. Медитировал дома. Так, может быть, создаются великие связи между людьми. У Зелюка сидела его жена, сперва через пенсне говорила надменно, но когда я рассказал о своём горе застенчивости, она <подсела и подобрела>. Он взял мою книжку, завтра будет ответ. Дома хотел вечером сорваться к Грегору, но вспомнил о медитациях и остался. Господи, если она сможет принести радость, да будет она.

Девушка пела в церковном хоре, она в американце ждала разрешения тоске внутренней, нежном, красивом, но оказывается, никто не вернётся назад.

Утром <полунамеренно> не застал 3<елюка>. Молился, в академии сделал один рисунок и> пошёл к 3<елюку>. Он официально пошёл со мной наверх, и глаза его стали злыми. Печатать не хочет. 320 <фр.>, но когда я искренно сказал, что денег нет, другой Зелюк среди зелёного моря вылез и обещал в июле «между делом» напечатать. Смирнов <носится> с поездкой в Бордо <и> было согласился воспитывать < кроликов >, но не есть ли тайная жажда жить в этом, ведь в прогулках её нашёл же я.

Среда

После тяжёлого дня очень поздно сорвался к Деменковой. <Сначала > читал статью, <у вопроса> о борьбе произошла заминка, он<а> считает, что зло <нрзб.> не связано с человеком, <поэтому человечество вкупе больно, нужно начинать с детей. Это безумно, ибо интеллектуальное богатство и правовое чувство развилось из-за двигателя мира экономического эгоизма, и те, кто хотят, чтоб истина «живи для других» прошла через них, должны столкнуться со всем миром, а главное>, след<ственно> для нас, давно больных, теряется великое «Разбойнику благоразумному «за единый час покаяния»239.

Дождь. После обеда убежал<и> от жизни в кинематограф. С молитвами опять долг<и>. Вообще, не есть ли Смирнов моя карма и его бессознательно[170] в том, что> он фактически отрывает меня от работы. Дома летели капли дождя, они как волны проходящие. Если покорить их, <они будут строителями, если нет – разрушителями твоего будущего >.

Утром пошли на Сену писать, ничего не вышло, <пошёл дождь>. Смир<нов> ругал меня за испачканное масло, и я лёг дома молиться. <Не решился проводить его, мать за что страдала>. Хлопало окно, но сделал себя безучастным к нему и в перерыве <в «молчании» > ясно выплыл головой вниз, < по думал >, не падаю ли физически, <и, слыша шум при взрывах чувств, стал парить, вспомнил, что при более высоких чувствах должен подняться в астральной атмосфере. Был у Грегора. [Нрзб.] кубизм>.

Утром пришёл Смир<нов>, и я, несмотря на медитации «не уйти», пошёл с ним в Люксембург прыгать, посмеиваться и к «Сони Морис». Оттуда вырвался домой.

2 раза подряд медитировал, читал Талова, начал молиться, как пришёл папа и мы пошли к Вигдоровым240. Захмелел от глотка шампанского. Катуар и Конюс241, с ними не сумел заговорить. Был естественен, не скучал от брожения. С Кривошеиными242 гов<орил> о теософ<ии. Проводил до дома>.

Воскресенье, 14 мая

Прошло три недели, как я последний раз писал дневник243. Пошлею, жалко забывать прошлое, ибо с днями уходят части души, так быстро меняющейся. Со Смир<новым ходили> в Лувр, в сад, <а> вечером в кинематограф. Я этой девочке <из отеля> сказал: «Там, <на окраине>, как бы вторая, <романтическая> жизнь, синяя птица».

Был у Терешк<овича>, взял свои рисунки. Там был Божнев, и всё было довольно кисло, обратно ехал на автобусе, <что> так <люблю, может быть, [нрзб.]> (разъединение карается разлукой). <Ибо> если бы Женя была здесь, весна была бы весною, а солнце солнцем. Варил дома молоко и сидел у окна в кресле, смотрел закат. Потом бессмысленно долго рисовал <и> у зеркала. Потом заснул.

Переписывал первый кубизм, купил себе все