Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

О. Э. Мандельштам дважды, в 1934-м и 1938-м годах, привлекался к уголовной ответственности. Дело, по которому он был осужден в 1938 году, прекращено Верховным Судом СССР в 1956-м году за отсутствием состава преступления.

В процессе дополнительной проверки, проведенной по делу в отношении О.Э. Мандельштама за 1934 г., установлено, что он также был осужден необоснованно, поэтому по протесту заместителя Генерального прокурора СССР, Верховный Суд СССР 28 октября 1987 г. дело прекратил.

Таким образом, О.Э. Мандельштам полностью реабилитирован.

К сожалению, принятыми мерами розыска установить место нахождения и содержание текста рукописей O.Э. Мандельштама, изъятых при обыске в 1934 году, не представляется возможным.

С уважением, Старший помощник Генерального прокурора СССР В.М. Авдеев.

Переписка с органами была долгой и не всегда плодотворной, хотя да, многого Роберт добивался. Однажды пришел домой счастливый, несмотря на то что тяготила язва, да и на голову постоянно жаловался.

– Что это ты так светишься? – спросила Алена.

– Угадай! – хитро прищурился муж.

– Едем в санаторий? Дали путевку? – улыбнулась Алла, хотя понимала, конечно, что санаторий такой радости у Роберта бы не вызвал.

– Не угадала! Видел сегодня автограф Мандельштама! Не то что видел! В руках держал, читал! То самое стихотворение, за которое его посадили, за которое он умер… «Мы живем, под собою не чуя страны…» Выдали! Из архива особого отдела!

– Ого, ничего себе… Не ожидала, что они с ним расстанутся… Как здорово! – Алла понимала, чего это мужу стоило – освободить из плена этот великий клочок бумаги.

– Обычный выдранный из тетради листок в клеточку, шестнадцать строк и подпись Мандельштама. А почерк такой неровный, рука дрожит… И в итоге целая судьба, главный обвинительный документ и основание для приговора. Говорят еще, что он не от мира сего! Те, кто не от мира сего, таких стихов не пишут! Он именно от этого мира! В котором жил и умер! Вот понимаешь, всего шестнадцать строк, а содержания на целую поэму! Столько трагизма, невероятной честности, боли и гнева!

Роберт радовался любому, пусть самому мизерному успеху в возрождении великих, радовался, как за себя. Глаза его засветились, и вскоре он принес из кабинета стихи, посвященные Мандельштаму:

Кричал:

«Я еще не хочу умирать!..»

А руки вдоль тела текли устало.

И снежная

непобедимая рать

уже заметала его,

заметала…

А он шептал:

«Я еще живой…»

А он гадал:

орел или решка?..

Пока не сошлись над его головой

черная бездна —

Вторая Речка».

Реабилитация поэта означала, что имя великого Осипа теперь не под запретом, что можно законно издавать его книги и печатать его стихи. Настало и время Цветаевой. Они были вместе с Мандельштамом при жизни, жили в одно время, вместе теперь должны были воскреснуть.

Роберт взвалил на себя новую комиссию – по литературному наследию Марины Цветаевой. Публиковал никогда еще не изданные стихи в журналах, мечтал издать отдельный сборник ее стихов, потом двухтомник и полное собрание сочинений. Начал хождение по мукам – долго и поначалу безуспешно отстаивал Дом-музей Цветаевой в Борисоглебском переулке. Милый двухэтажный домик хотели снести, но Роберт начал свои походы по чиновничьим кабинетам, доказывал, спорил, убеждал. Одно дело было мечтать о выпуске поэтического сборника, другое – когда речь шла о чем-то материальном, о недвижимости, а именно об историческом особняке в самом центральном и престижном районе Москвы.

– Робочка, ну во что ты ввязался? – каждый раз спрашивала Алена, когда он, обессиленный, возвращался домой из этих казавшихся уже бессмысленными походов по чиновничьим кабинетам. – Неужели можно одному с этим справиться?

Об этих его делах по возрождению великанов мало кто знал даже среди друзей, а уж, как написали бы в газете, «широкой общественности» этот факт был совершенно неизвестен. Как-то к Крещенским зашел Владимир Ревзин, архитектор и давний друг.

– Роба, я только что узнал про тебя и дом Марины Цветаевой в Борисоглебском! Это же невероятно! Почему ты мне ничего не рассказывал? На совещании по охране памятников слушали доклад и нам объявили, что ее дом взят под государственную охрану! Это же победа! Ты настоящий герой! А до этой госохраны, представляешь, там жила женщина, литературовед, которая в прямом смысле и охраняла этот дом вместо государства! Знаешь, сколько в том районе за последние пару лет пожгли таких особняков? Десятки! И неважно, что это исторические памятники, или архитектурные, или даже мемориальные! Бандитам все равно. И схема у них одна и та же: видят, что дом пустует, или заливают его так, что нужна реставрация, или подожгут, или еще что. То есть любыми средствами выводят дом из строя и потом оформляют как под снос и забирают его за ненадобностью. Так вот она и жила в этом цветаевском особняке, одна, не побоявшись, что громилы налетят и разорят, представляешь, какая тетка? А так типичный домик второй половины девятнадцатого века, так называемый полуособняк, которых по недоразумению в Москве почти не осталось. Сколько их было снесено в шестидесятых, когда Калининский прокладывали, Собачью площадку рушили! Знаешь, как его Цветаева называла? «Домик со знаком породы».

Вова Ревзин был на седьмом небе от счастья, когда отвоевали цветаевский домик, словно он принадлежал когда-то именно его семье. И это тоже стало огромной победой. И ухудшением самочувствия.

Алена молчала, понимала, насколько все это Роберту важно, да, собственно, и не только ему… Терпела, слова не говорила, когда он приходил домой черный от безысходности и усталости после очередного затянувшегося визита к очередному бессмысленному чиновнику, для которого великие эти имена были пустым звуком. Усаживала сразу за стол, отпаивала сначала горячим сладким чаем, стягивала прокуренный пиджак и несла домашнюю теплую кофту крупной вязки. Кормила молча, давая прийти в себя, и всегда ждала, пока не начнет рассказывать сам. А рассказывать было чего – отбить под музей старинный двухэтажный особняк на Арбате почти не представлялось возможным, лакомый для начальства это был кусочек. Вот и шла ежедневная борьба с ветряными мельницами.

Ну а времени для обустройства собственной квартиры у Роберта совсем не оставалось, да и никогда не был он по хозяйственной части у себя в доме, передав все полномочия по красоте и быту жене со старшей дочкой. Еще и чувствовал себя все время неважно: голова побаливала, кружилась и мешала работать. Как-то раз, в приятный летний вечер, позвонили с работы, из Союза писателей, сказали, что Роберту Ивановичу плохо и