Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Хитрый II! И это был самый безобидный вариант из ее прозвищ! И что вы думаете – оказалась права! В семью вошел Димка, которого никто так в итоге и не называл. Стал он Митяшей, Митей, солнышком.

Братики

Катя каждый день бегала к родителям на Горького. Чего там бегать-то – пять минут, и ты у них дома. Очень удобно было: одного сына под мышку, другого за руку, мимо старенькой, но еще нарядной церковки, через композиторский дворик и древнюю подворотню, и ты уже у подъезда – все просто. Мужа на работу проводит – и вперед, помогать.

Старший, Лешка, любил бывать у деда, он ему казался громадным, недосягаемым, добрым и немножко сказочным. И жилье у этого родного волшебника было под стать: высоченные потолки, прямо до неба, да что там, до неба – до звезд, гулкие коридоры, скрипучие половицы паркета, сигаретный туман, который стелился по полу и даже иногда щипал нос. Отношения у деда с внуком сложились мужские. Они вместе смотрели телевизор, выбирая программы по интересам: сначала какую-нибудь незамысловатую АБВГДейку, а потом обязательно новости. И обязательно делились впечатлениями:

– Ну что? Какие новости? – спрашивал дед.

– Новости просто отвратительные… – следовал ответ.

– И что будем делать?

– Будем рисовать! – тяжело вздохнув, отвечал внук.

На стенке – папина коллекция старой Москвы в самой красе. А выше – наши семейные стенгазеты, которые мы всегда делали к праздникам. Папа с Лидкой что-то активно обсуждают – видимо, где брать еще припрятанное шампанское

Чтобы дети не крутились под ногами, Катя отправляла Валентину с ними гулять (просила только в переходы к женщинам с честными глазами не заходить), а сама с мамой и сестрой все расставляла-развешивала в новой квартире, дел было выше крыши. Тащила стремянку и лезла под потолок, чтобы художественно развесить отцовскую коллекцию гравюр и картин с изображением старой Москвы – чего там только не было, еще и литографии, и планы города разных годов. Старые городские планы Катя разглядывать обожала, выискивая знакомые районы, удивляясь старинным именам улиц и ища родные адреса. Всю коллекцию развесить по квартире ни за что бы не получилось, на это и музея бы не хватило, но большая часть заняла достойное место на глубоко-зеленых стенах гостиной с романтичным названием цвета влюбленной жабы. Жаба приняла на себя всю старину, подспряталась за большими породистыми рамами и добавила комнате благородной солидности. Лаврентий, маляр, действительно проявил себя как настоящий художник, как обещал, так и получилось.

Гостиная, снятая «рыбьим глазом»

Да и вся квартира полностью обуютилась, как только на окна повесили тяжелые плотные портьеры с бахромой, коричнево-шоколадные, в цвет мебели, а на пол легли толстенные расписные ковры, целиком и полностью съедающие звуки шагов. Последним в новую квартиру переехал массивный рояль. Место для него в большой комнате было изначально оставлено, и рояль уже как бы там стоял, хоть его до самого последнего момента и не было. С ним как-то не торопились. Он все еще оставался в той, любимой квартире, вроде как на всякий случай занимая место и сохраняя за собой квартиру, а может, Алена подсознательно цеплялась за прошлую счастливую жизнь, которая все эти годы радостно текла, а не подтекала. То ли она что-то чувствовала, то ли к чему-то готовилась… Но рояль в конце концов переехал, и ключи от старой квартиры были отданы управляющему.

Страница была окончательно перевернута.

Два великана

Роберта по большей части дома не было, он крутился как белка в колесе на всяческих работах. Собственно, главной его работой были стихи, а все остальное, вроде как очень нужное и важное, его от стихов отвлекало. Все эти совещания молодых поэтов, съезды старых писателей, заседания Правления Союза, партийные съезды, высиживание в чиновничьих предбанниках в ожидании, когда подпишут очередную бумажку, помогающую узаконить великие поэтические имена Марины Цветаевой и Осипа Мандельштама, и многое-многое другое…

За Цветаеву с Мандельштамом Роберт вроде как отвечал лично, мечтая возродить их из пепла, ведь за «распространение заведомо ложных измышлений в стихах Мандельштама, порочащих советский государственный и общественный строй», то есть за их чтение, цитирование и обладание самиздатовскими изданиями, еще пару лет назад можно было схлопотать два года тюрьмы. Хорошо хоть с Лешкиного рождения – с 1986 года – эту дурную политику пересмотрели и оба великих поэта начали официально выходить из тени. Не без участия Роберта. Вернее, при активном его участии. Большую часть времени он сейчас отдавал им, забросив работу над своими стихами, понимая, что самим-то им, великим покойникам, без помощи возродиться будет очень сложно, а то и невозможно. Вот и взвалил на себя их судьбы после их смерти.

Сначала стал председателем Комиссии по литературному наследию Осипа Мандельштама.

Мандельштам, чудаковатый гений, лучший, по словам Ахматовой, поэт двадцатого века и герой литературных анекдотов, был осужден дважды. В 1933-м году написал стихотворение или эпиграмму, называли это по-разному:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ —

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь,

                   кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

Написал прямо, ничего не скрывая и не камуфлируя, не эзоповым языком, как мог бы, а наотмашь. Пастернак сразу назвал это самоубийством, к чему, собственно, это в конце концов и привело. Мандельштама арестовали, хотя за такую эпиграмму, – а ее сразу переименовали в пасквиль, – можно было и расстрел получить. Но дали гуманные три года ссылки в Воронеже. То, что он так легко отделался, было воспринято всеми как чудо. В тридцать восьмом – новое дело за антисоветскую пропаганду и грубое нарушение предписанного ему паспортного режима. Основания были «серьезные», в доносе писалось:

«По отбытии срока ссылки Мандельштам явился в Москву и пытался воздействовать на общественное мнение в