Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

стояли монументальные книжные шкафы с сотнями томов в кожаных переплетах, тяжелые бронзовые люстры, было много нижнего света, льющегося из антикварных торшеров, портьеры, гардины, занавеси… И мебель… Мебель – это лицо профессорской квартиры. У профессоров (по Катиному опыту) мебель была в основном мощная, дубовая, резная, вся из себя такая основательная и непоколебимая, незыблемо стоящая еще со времен дедов и прадедов и прожившая бы в семье еще не одно поколение. Из той профессорской красоты не осталось здесь почти ничего. Хозяин бывшего богатства, нажитого непосильным умственным трудом, готовился к скорому отъезду, с прискорбием наблюдая, как терзают его гнездо. Алена с Катей уже с порога почувствовали себя очень неловко, словно оказались причастными к причине профессорского краха. Но на неловкость времени не дали, сразу повели к буфету, в просторную столовую.

Гости на домашнем концерте. Практически вповалку

Буфет был хорош, что и говорить. Темно-мореный, двухэтажный, с резными дверцами и вместительными квартирами для посуды. Всякое разнообразие он хранил когда-то, но сейчас стоял опустошенный, с газетными обрывками на полках и связками бечевки вместо посуды. Но все равно выглядел гордо и величественно, приковывая к себе взгляд и поражая великолепием.

Алена провела рукой по мощной пыльной столешнице:

– Ничего, не расстраивайся, у нас тебе тоже будет хорошо, – успокоила она буфет.

Доставили все в Москву не так скоро, как хотелось бы. Буфет в семье очень ждали, посуда в коробках загромождала проход в столовую, пылилась, мешала и жалобно позвякивала, когда об ящики спотыкались. И тут наконец он приехал! Ни в какой лифт, конечно же, не вместился, и его аккуратно препарировали – разобрали на мелкие части и втащили по лестнице на четвертый этаж. Потом долго и тщательно собирали, следили за каждым винтиком, за каждой полочкой, за каждой частью тела.

В столовой этот гигант встал как влитой, распахнув свои дверцы для внушительного сервиза. Теперь грех было бы жаловаться на неудобства хранения

посуды – в буфет прекрасно уместился почти весь кузнецовский сервиз Крещенских, громадный, из миллиона предметов, хоть порой совершенно ненужных, в виде причудливых заковыристых супниц с мудреными крышками и высоко торчащими ручками. Супницы толпились на нижнем этаже и почти никого больше к себе не пускали, слишком уж пузатые и громоздкие были. Да и в чем вообще заключалась надобность супниц с современной точки зрения, понять было трудно. Раньше, когда обед считался чем-то сакральным, когда к столу собиралась вся семья от мала до велика, – одно дело. Торжественно вынести огромную супницу с горячим борщиком, прикрытым крышкой, чтоб ни на градус не остыл, поставить посреди стола с гордо торчащим половником и ждать своей очереди, когда в тарелку плеснут свекольного волшебства.

На фоне буфета, за которым ездили в Питер

А сейчас? Кто сейчас на обед собирается всей семьей? Кусочничают по углам, перехватывают на бегу, хорошо хоть суп еще не разучились варить. Так что супницы постепенно превратились в салатницы. Но где найти столько салата? Главное достоинство буфета после красоты и благородства, конечно, состояло в том, что сервиз перестал ютиться по разным горкам и неприспособленным для безопасного хранения шкафам и заехал в собственные хоромы. Огромное достижение!

А люстры – это были отдельные песни! Самый расцвет модерна, восхитительной формы, из легких витиеватых латунных стеблей, подбирающихся из вазона к внушительному белому цветку – плафону, освещающему все вокруг. До магазинов такое ни в жизнь бы не дошло. Стоило за этим добром ехать, точно стоило!

Под всю эту антикварную мебель, особенно под ампир, требовались соответствующего цвета стены, на которых такая мебель выигрышно бы смотрелась. Так уж было исторически заведено – белое и ампир вообще никак не сочеталось, это знали все более или менее знающие люди. Ну, или почти все. А какой именно цвет ляжет на стены, Алена пока не знала, но четко понимала – не светлый. Цветочные обои точно не подходили, скромные полосатые можно было бы попробовать, но где их взять? Нужна была дефицитная краска.

Освобожденная от иностранного оккупанта квартира поражала и радовала своими объемами, простором и высокими потолками. Поначалу она показалась не совсем жилой, а похожей скорее на какое-то учреждение, где в каждой комнате должно было сидеть по одному начальнику средней руки, хоть и без секретарши. А правильным цветом можно было постараться создать уют без опасения, что площадь комнат оптически съестся.

Нашли, тоже по наводке и тоже в одном из столичных театров, художника-маляра, утонченно разбирающегося в красках, оттенках и колористике. Пришел, огляделся, присвистнул, почесал затылок, увидев объем работы, и боязливо пошел по комнатам, как кот, которого первого сунули в квартиру.

Маляра, как ни странно, порекомендовала Желлочка. Обычно она ничем хорошим никогда не делилась, все связи оставляла при себе и не любила, когда общались не через нее, а напрямую. Ей нравилось держать эти ниточки в своих пухлых ручонках, увешанных бряцающими браслетищами, и быть в курсе нужд и чаяний трудящихся. Она этими ненужными знаниями питалась и потом, перемежая их театральными паузами, скармливала своим знакомым – кто, например, какого врача попросил. Надо же, у Колечки геморрой! То-то он садится с опаской, теперь будем знать! А Семен-то к урологу на частный прием записался! Что он такое может частнику показать, чего стесняется районному врачу? А еще кто, с кем, когда и куда едет в отпуск – Хачатуров-то только что вернулся с семьей из санатория в Гаграх, а сейчас собирается в Ессентуки! И две путевки выклянчил! Надо узнать, с кем поедет! И так дальше, неважно про что – кто на какую премьеру идет, кому что портниха шьет, и новый ассортимент вещей, что вскоре появится у спекулянтки. Эти ниточки она никогда не отпускала из рук, привирая, что врач (или директор, или художник) свой домашний телефон новым людям не дает, а по рабочему дозвониться невозможно, так что она с удовольствием поможет. Но телефон маляра, она назвала его, конечно же, художником, хоть чуть и сумасшедшим, дала моментально: уж очень хотела угодить Алене и хоть как-то втесаться в доверие.

Маляр был действительно не простой, а с секретиком, закончил в свое время Строгановское училище, пописал с десяток лет портреты с натюрмортами и в один прекрасный день устроился маляром в театр, бросив свое основное занятие, как объяснил, из-за недостатка общения. «С картинами ведь не поговоришь», – смущенно улыбнулся он. Но художником он оставался не только в душе, внешне тоже старался соблюсти все