Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

в правильное место и к правильному доктору, но и поехав с ним. Чуял он неладное, нутром чуял. Самое первое и самое простое исследование – рентген головы – показал опухоль головного мозга. Доброкачественную. Большую, размером с куриное яйцо, которая сдавливала окружающие ткани. Внимательно рассматривая снимок, он все качал и качал головой, не понимая, как можно было не направить на элементарные исследования еще два года назад, когда эта опухоль, он точно знал, была намного меньше…

Роберт отреагировал странно. Он написал стихи.

Вдруг на бегу остановиться,

Так,

Будто пропасть на пути.

«Меня не будет…» —

Удивиться.

И по слогам произнести:

«Ме-ня не бу-дет…»

Мне б хотелось

Не огорчать родных людей.

Но я уйду.

Исчезну.

Денусь.

Меня не будет…

Будет день,

Настоянный на птичьих криках.

И в окна, как весны глоток,

Весь в золотых, сквозных пылинках,

Ворвется

Солнечный поток!..

Просыплются дожди в траву

И новую траву разбудят.

Ау! – послышится —

Ау-у у!..

Не отзовусь.

Меня не будет.

А потом следом еще стихи. Первый раз белые.

Неотправленное письмо хирургу

Уважаемый доктор!

Вы еще не знаете,

Что будете делать мне операцию.

А мне уже сообщили,

Что в мозгу у меня находится опухоль

Размером с куриное яйцо.

(Интересно,

Кто ж это вывел курицу,

Несущую такие яйца?!..)

В школе по анатомии у меня были

                  плохие отметки.

Но сегодня мягкое слово «опухоль»

Корябает меня и пугает.

(Тем более что она почему-то растет,

Вопреки моему желанию)…

Нет, я верю, конечно, рассказам врачей,

Что «операция пройдет как надо»,

Верю, что она «не слишком сложна»

И «почти совсем не опасна»,

Но все-таки, все-таки, доктор,

Я надеюсь, что в школе у Вас

С анатомией было нормально,

И что руки у Вас не дрожат,

А сердце бьется размеренно…

Ваша профессия очень наглядна, доктор,

Слишком наглядна.

Но ведь и мы – сочиняющие стихи —

Тоже пытаемся оперировать опухоли,

Вечные опухоли бесчестья и злобы,

Зависти и бездумья!

Мы оперируем словами.

А слова – (Вы ж понимаете, доктор!) —

Не чета Вашим сверлам, фрезам и пилам

(Или что там еще у Вас есть?!).

Слова отскакивают от людских черепов,

Будто градины от железных крыш…

Ну, а если операция закончится неудачей

(Конечно, так у Вас не бывает, но вдруг…)

Так вот: если операция окончится неудачей,

Вам будет наверняка обидно.

А я про все мгновенно забуду.

Мне будет никак.

Навсегда никак…

…Однако не слишком печальтесь, доктор.

Не надо.

Вы ведь не виноваты.

Давайте вместе с Вами считать,

Что во всем виновата странная курица,

Которую кто-то когда-то вывел

Лишь для того,

Чтоб она в человечий мозг

Несла

Эти яйца-опухоли.

Все в семье были оглушены известием. Катя продолжала почти каждый день ходить с отцом на исследования, как на работу, оставляя детей бабушке. Каждый раз она надеялась, что диагноз неточный, что произошла ошибка, что все не так печально и время еще есть. Но как мог врать рентген? Никаких ошибок быть не могло, опухоль, доброкачественная, но опухоль, которая росла лет двадцать, а может, и еще раньше, зародясь, возможно, в те давние времена, когда Роберт занимался в институте боксом, кто знает… Но ведь доброкачественная же! Пусть большая, но доброкачественная… это определение слегка успокаивало. Про операцию пока не говорили.

Надо еще понаблюдать, сказали врачи.

Черная полоса

Давнее болезненное состояние семьи, начавшееся еще с момента Алениного падения, с этими новостями только усугубилось. Все замедлились и поутихли. Смех слышался все реже, а все чаще всхлипывания за дверью Алениной комнаты. Гостей уже не звали, все силы были направлены на одно – любой ценой вытащить Робочку.

Лидка все время хлопотала на кухне, наваривая Робочке любимые молочные супчики, вдыхая жизнь в пюрешечку, заваривая ароматный чай и подмешивая туда какие-то свои травки, которые она считала укрепляющими. Старалась из последних сил. А как же, стукнуло ей уже восемьдесят семь, и силы действительно были на исходе. Память подводила все чаще и чаще, и Катю это тоже пугало. Она иногда просто не понимала, серьезно говорит Лидка или смеется над ней.

– Катюля, я забыла, как резать картошку, чтоб пожарить… Вот так? – и она кромсала картофелину на корявые кусочки, даже не почистив ее. И начинала плакать и всхлипывать, как маленькая девочка, понимающая, что делает что-то не то и сейчас придут родители и начнут ее ругать. Или вдруг ставила на плиту пластиковую посуду, а потом спохватывалась, когда та начинала плавиться и едкий запах наполнял всю комнату. Глаза ее, прекрасные зеленые глаза с поволокой, смотрели боязливо, вопросительно и молили о помощи. А чаще горько плакали.

Всю жизнь внутри нее цвело и бушевало лето, но сейчас лето это начинало с устрашающей быстротой уступать осенней слякоти и мгле. А еще в ней стремительно просыпался ребенок, которого все старики так боялись, капризный плаксивый и опасный ребенок, отметающий все накопленные за жизнь привычки и навыки, уводящий из настоящей жизни куда-то в грезы и фантазии, превращающий память в дырявое сито. Но Лидка старалась, ах, как она старалась! Каждое движение она продумывала и проживала – если ставила что-то на стол, тарелку ли, чашку, то долго смотрела на предмет, пытаясь запомнить свои движения, фокусируясь на том, что сделала. Но память все равно превращалась в рыбкину… Как так возможно – отвернулась и сразу забыла.

«Старость одинокая пора, – говорила она. – После какого-то возраста ты словно начинаешь исчезать». Слезы почти не просыхали в ее некогда лучистых глазах. Она оплакивала любой свой промах, всякую неряшливость, каждый невпопад заданный вопрос. Катя с Лиской как могли ее утешали. А она в ответ смотрела на них с надобностью во взгляде. Единственное, что Лидка помнила – что с утра надо занимать кухню и кормить Робочку. Чем, как – уже не так было важно, но самый ключевой ее в жизни пост должен был быть во что бы то ни стало занят!