Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Легко и весело, изящно и красиво, умно и по-доброму жила Лидка и вела за собой всех своих подруг. Лидка в центре, в собственноручно сшитом костюмчике. Конец 1920-х годов

А с Тяпочкой все было грустно – она стремительно слепла. Из дома почти не выходила, боялась заблудиться и не вернуться обратно. Лидка ее как могла опекала. С Аллусей, конечно, для Аллуси все Лидкины подруги были как родные. Приезжали к Тяпочке по очереди, хоть раз в недельку, но появлялись, привозили продукты и иногда деньги, хотя она в них не нуждалась – и свои были, и тратить не на что, из дому же ни ногой. В квартире у нее было вполне чистенько, но пахло все равно чем-то неблагополучно-коммунальным. Тяпочка всегда активно готовилась к приходам подруг, навинчивала бигуди, красила по памяти рот ярко-красным, который, как обычно, размазывался и делал ее похожей на старую вампириху, только-только отвалившуюся от молодой тепленькой вены. А еще она, смешная, чтобы порадовать своих девочек, отдавала им каждый раз какие-то свои вещицы из прошлой счастливой глазастой жизни:

– Аллуся, мне это уже не надо, – протягивала она ей маленькую старинную сумочку из тусклого, но благородного золотого бисера с защелкой, как у кошелька, и с цепочкой для руки, – куда мне с ней? Разве что на кухню пойти. Или в спальню. А тебе нужней, не спорь. Ты ее в люди выведешь, мне потом расскажешь, и теплей станет.

Таких крошечных театральных сумочек (размером с бинокль) у Тяпочки была тьма-тьмущая, к каждому выходному наряду своя, с блестками или с перьями разных форм, размеров и оттенков. Театр она в свое время очень любила, практически боготворила, относилась к нему восторженно и трепетно, считала каждый свой поход на спектакль всенародным праздником, непременно надевала одно из ее многочисленных породисто-потрепанных платьев в пол и не забывала принести с собой сменную обувь, чтобы не попирать священные ступени храма Мельпомены грязными уличными ботами. Поэтому к каждой сумочке у нее был сшит и мешочек для обуви, в цвет. Алена с Лидкой поначалу было отказывались от таких даров, от всех этих кружевных воротничков, золушкиных туфелек на каблучках и коллекции блестящих разномастных пуговиц, собранных, видимо, за всю жизнь, но Тяпочка всегда настаивала и настаивала, пока не превратила этот ритуал принятия подарков в неотвратимую обязанность. И если в квартире у Крещенских что-то где-то поблескивало золотцем, ошибки быть не могло – это привет от Тяпочки.

Так и поддерживали друг друга во всем, преданно сопровождая по жизни. Это был уже единый подружий организм, чутко отзывающийся на любую неполадку в одном из органов. Тяпочку поддерживали как могли общими силами, не бросали. Даже Надька из своего дома престарелых прикатывала раз в месяц, чтобы порадовать подружку скопленными за это время печеньками и конфетками. Да и к Надьке обязательно, хоть и изредка, но наведывались – Оля, по-барски, на машине внука, Лидка так вообще на водителе, с полными сумками гостинцев, а Веточка тоже, но редко когда, боялась она даже думать об этом грустном заведении с его обитателями, перекладывая эту плачевную ситуацию на себя, ведь одна-одинешенька осталась. Присматривала теперь за ней соседка, с виду интеллигентная и тихая, но с жадностью заглядывающаяся на Веточкины затейливые бриллиантовые сережки и прекрасный нежный браслет из сапфиров-кабошонов в платине, те немногие вещи, которые остались в наследство от ее богатой и могущественной итальянской бабушки.

Жизнью подружек теперь заведовал Принц, и видно было, что он наконец дорвался до руководства. Он составлял графики посещений, узнавал, что кому надо привезти, и называл это веско и звучно – ассортиментом. Ездил в гомеопатическую аптеку у кинотеатра «Форум» за чудодейственными шариками, и теперь уже лично он (с разрешения Алены, конечно) устраивал встречи «девочек» дома у Крещенских.

Лидка в такие моменты оживала, хорохорилась, красила губы и надевала туфельки на каблучках. Готовила тоже она. Может, не так обильно, как раньше, конечно, но фирменные блюда всегда – форшмак, шейку, кисло-сладкое мясо и лепешки, лепешки обязательно. Без лепешек стол был немыслим. И лежали они стопочкой, румяные, чуть подгоревшие, и от этого еще более желанные, хорошенько промасленные, истекающие этим самым растопленным маслицем, подсоленные и зовущие. Лидка тесто всегда замешивала и ставила сама, обязательно с ним, как когда-то ее мама, Поля, разговаривала. Без разговоров с тестом она не могла:

– Т-а-а-а-к… ну что? Как с мукой? Муки достаточно? Или жиденько пока?.. Да, жиденько. А так? В-о-о-о-т, уже другой пошел замес, другой замес, – она шлепала, гладила, била, швыряла тесто, пока оно наконец, напитавшись кислородом и вволю, так сказать, надышавшись, не становилось шелковым и очень приятным на ощупь.

– А теперь-ка отдохни, – говорила она тесту, словно оно само себя мяло и швыряло о звонкие кастрюлины бока, и ласково закрывала чистым льняным полотенчиком. – Полежи пока.

Пока тесто лежало и раздувалось, Лидка не забывала его пару раз навестить:

– Ну, что скажешь? – приподнимала она край полотенца и заглядывала внутрь. – Как тут у тебя? Процесс пошел? Вижу, пошел, молодец, давай-давай, не останавливайся!

Подходить к тесту никому не разрешала, а уж заглядывать под полотенчико тем более, только сама, не дай бог, кто-то по незнанию или из любопытства, – сразу шугала:

– Ну-ка брысь! Тесто пугаешь!

Так и наведывалась к нему, как по будильнику, а под самый конец, когда полотенце над кастрюлей уже поднималось грибом, торжественно сообщала:

– Ну вот, совсем дело! Это вам не суп-кандей из ослиных мудей! Думаю, пора! Что, пошли?

«Пошли», – видимо, отвечало тесто и с радостью, не прилипая и не упираясь, давалось в руки.

Лидка на кухне, на посту, но для фотографии фартук сняла и живот втянула! Молодец!

Немножко придать формы, припудрить и нарезать на колобки – пусть теперь подходят по одному, у каждого ведь теперь начиналась своя личная особая жизнь с извечным торжественным концом: ахами, охами, причмокиваниями и облизыванием пальцев. Хотя для этого лепешки должны были сначала попасть на сковородку.

Жарила теперь всегда Валентина, навострилась уже за эти годы. Запах по квартире в такие минуты растекался невозможный, особенный, живой и будоражащий, хлебный запах жизни. На запах этот откликались все жители квартиры, выходили из своих комнат и послушно шли на кухню, чтобы приобщиться к прекрасному. А там на столе уже ждала стопочка их, родненьких, жирненьких и румяных лепешечек. Другую стопку, побольше, Лидка несла к себе, поскольку гостей принимала всегда у себя – а на что тогда отдельная комната?