Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

– Так, Толя! – осадила его Лидка. – Что за мусорная у тебя башка, что ты себе позволяешь? Застегни свой рот! Тяпочка, не слушай его! Я тебе расскажу. Чумаков не врач, он работал на радио, а потом открыл в себе какие-то способности.

– А почему он все делает молча? – Тяпочка прижала к груди пухлые ручки.

– А о чем ему говорить? Машет руками и машет, чего болтать-то? – вставила свое веское слово Оля. – Сейчас все машут, нашли новый способ на людях зарабатывать! – и она многозначительно посмотрела на Лидку.

– А что ты на меня так смотришь? Я, что ль, руками размахиваю? Мы с Толей были категорически против этого прохиндейства, не верю я в это махание! – ощетинилась Лидка. – Да и Чумаков из тех же, шарлатан, как есть шарлатан!

– Да ладно вам! Не наговаривайте! Люди зарабатывают как могут! Мне нравится, как он сеанс заканчивает… – Тяпочка снова всплеснула руками и поправила слишком туго затянутый на полной шее кружевной воротничок. – Как сладко звучит его голос: на этом сеанс закончен, вас ждет трудовой день, и я хочу пожелать вам спокойствия, здоровья, чтобы вы чаше улыбались… И я улыбаюсь. Словно он со мной в комнате и говорит это лично мне…

В общем, у каждого нарождались свои наболевшие темы, в то время как давние веселые молодые годы девушки вспоминали все реже – то ли стыдно было воскресить все эти непотребности и безумства в памяти, а тем более произнести, то ли сама память заедала, поди знай. Так что отыгрывались на перестройке и гласности.

Иногда посиделки были тематические, ну как тематические – приходила спекулянтка или портниха, которая шила нижнее белье, и тогда Принца к началу встречи не звали, приходил он позже, к столу. Надо же было все разложить-померить-обсудить. А с бельевой портнихой, само собой, все было намного серьезней. Лидка ставила посреди комнаты старинную ширму, с которой еле справлялась, слишком тяжелая была, и начинался обмер дам. Хорошее белье было не купить, а сшить на заказ можно было, по объему и меркам, все как полагается. Портниха была узкоспециализированная, по бюстгальтерам, больше ничего не шила. Когда-то могла все, но лет десять назад заняла в Москве эту важную нишу и стала практически профессором в этом нелегком бюстгальтерном деле. Была она крупна и мужеподобна, с лихой халой на голове и крупными роговыми очками. Шила из трех видов атласа – розового, голубого и белого, ничего другого не было. Сначала по-деловому, можно даже сказать по-ветеринарному, подхватывала груди, словно вымя у коровы, и прилаживала к трепетному женскому телу свою затертую, видавшую виды сантиметровую ленту. Щурилась, спуская очки на кончик носа, но мерки снимала придирчиво – слюнявила химический карандаш и аккуратно записывала столбики цифр в толстую общую тетрадь. Вскоре приходила с примеркой, обхватывая антикварный девичий стан холодным атласом и намечая, где будет делать застежку. Эти доморощенные лифчики были ужасны.

Катя однажды поддалась всеобщей панике Лидкиных подруг, что нигде ничего не купить, что неудобно ходить по Москве в дранье или вообще простогрудой, что стыдно стало у врача раздеться, что лямки разносились, сползают и уже не держат накопленное за долгие годы богатство. Сшей да сшей – пристали все к ней. Сшила. Получился даже не бюстгальтер, а нагрудная часть рыцарских доспехов или, на худой конец, ортопедический корсет. В атласном исполнении. «Изделие» было бессчетное количество раз прострочено на машинке, нигде не сгибалось и стойко держало форму отдельно от тела. Лифчик жил своей жизнью. Он мог и хотел стоять. Только стоять! Даже когда его клали, он расправлялся и все равно кривобоко поднимался на дыбы. Он обхватывал торс и заковывал его до самой талии. Согнуться было сложно. Дышать – еще сложней. Толстенные простроченные лямки, как подпруга у кобылы, давила на плечи, чашечки были даже не чашечки, а остроконечные конусы, которые победно торчали из-под любой, даже самой толстой кофты. Сглаживать острие на груди портниха отказывалась – так анатомически правильно, говорила. Главное, теперь приходилось следить, чтобы грудь в новом лифчике никого не пропорола. Но самый ужас был не в этом, самый ужас был в застежке… Застегивался этот «лифчик верности» на мелкие пуговицы и узкие петли, в которые их невозможно было протиснуть, пока они не разносятся. А чтобы они разносились, лифчик нужно было как минимум носить. Но застегнуть без долгой посторонней помощи его было невозможно. Это была настоящая инквизиторская пытка. Надо было пристроиться у зеркала, свернуть шею, чтобы видеть себя со спины, вывернуть назад руки и пытаться подхватить нужную пуговицу и соответствующую ей петельку. Такие позы, по идее, принимали только на рентгене. Получалось это далеко не сразу, нужна была сноровка. Но даже если все нужное – и пуговка, и петелька – было схвачено, соединить эти детали в едином порыве было более чем проблематично. Но, как говорится, и даже то, что быть не может, однажды тоже может быть! Таких пуговиц было штук пятнадцать-двадцать, их ряд уходил вниз далеко за горизонт, а точнее в трусы. Как его надевали не самые гибкие Лидкины подруги, да еще с завидным весом, было по-настоящему загадкой. Хотя времени у каждой хватало – куда на пенсии спешить-то?

Когда торжественная часть встречи заканчивалась, наступало время обеда.

Обеды в последнее время стали совсем скудные, продуктов днем с огнем не сыскать, и не особо помогали даже Робочкины продовольственные заказы. Ассортимент, особенно праздничный, новогоднего заказа или майского, был весьма приличный, если по квитанции, то вот:

Вырезка говяжья 3,45 кг, язык говяжий 1,76 кг, лососина малосольная 0,757 кг, судак свежий 3,94 кг, кофе растворимый 2 банки, консервы (икра красная, икра осетровая, крабы, шпроты, лосось, томаты, всего 10 банок), конфеты «Ассорти».

А те заказы, что выделялись раз в месяц, были совсем скудные – сплошные «завтраки туриста», сайра в консервах, другая рыбная мелюзга и изредка болгарские консервированные овощи типа не очень съедобного лечо. Но количество – это ж на один укус и одному человеку! А если семья? А где масло сливочное и растительное? А хоть парочка заветных баночек майонеза? А гречка и хоть немножечко докторской колбасы? А свежие овощи, не говоря уже о фруктах? Хорошо, что продовольственный был напротив, и Катя могла, гуляючи с ребенком, постоять на улице в очереди, если давали, скажем, масло или еще какой деликатес. Однажды два с половиной часа ждала с коляской и с написанным на руке номером. Митька, бедный, извелся весь, ему и «гулянье» это