Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

себе из последних сил, чтобы поберечь девочек, не хотелось их снова волновать. Всем сказали, что, мол, в очередной раз открылась язва, привычное, к сожалению, это было для Роберта дело, изматывающее годами, да что там годами, десятилетиями. Так поначалу и казалось – любая еда сейчас у него вызывала тошноту, он почти перестал есть, за короткое время сильно похудел, ослаб и стал почему-то подкашливать.

– Робочка, тебе надо поесть, давай хоть ложечку молочного супчика, – у его постели танцевали все – от Лидки до младшей, Лиски.

– Пап, ну можно же за мое здоровье, ну пап! – Лиска пыталась пропихнуть под сурдинку хоть кусочек сыра, его не очень-то отцу и можно было, но Роберт так его любил…

– Нет, девочки, давайте попозже, я еще не голоден, – говорил он, пытаясь улыбнуться.

Ноги его уже совсем не держали, и чтобы пересадить его в кресло, Катя спокойно, без усилий приподнимала его и сажала – весом он стал с подростка, вес слетал с него с невероятной быстротой.

– Дожили, на руках меня носишь… Я теперь понимаю, что в любой ситуации можно найти плюсы… Вот скажи, какой отец может похвастаться, что его дочь на руках носит?

– Ну, это плюс сомнительный, – улыбнулась Катя. – Еще какие-то есть?

– Найдем, – Роберт задумался. – Вот, пожалуйста:

Чтоб развеять грусть-тоску,

возведем к надежде мост!

Если опухоль

в мозгу,

значит,

есть мозг!

– Пап, это на самом деле здорово, – Катя удобно усадила отца в кресло, подперев его подушкой, чтобы он не сползал. – Если пишутся стихи, значит, все поправимо. Чего тебе дать? Свежие газетки? Или к телевизору хочешь?

– Да нет, дай-ка мне ручку, я подумаю…

Минут через десять, когда Катя заглянула к папе в кабинет, он протянул ей листок.

Канул день,

проведя по судьбе черту.

… Значит, так:

можно «отдыхом», «облаком», «обухом»…

Человек

ошалело глядит в темноту, —

в первый раз

ищет рифму на слово

«опухоль».

– Мамке только не показывай, – грустно произнес он. – Потом как-нибудь.

В больнице его сразу положили в неврологическое отделение, и тут он, вроде как осознав, что находится по нужному адресу, стал снова все чаще и чаще отключаться, совершенно неожиданно и в самых неподходящих местах, словно кто-то дал ему для этого отмашку. Врачи заерзали, заволновались, попытались было приступы утихомирить, но перезагрузили пациента тяжелыми препаратами и превратили его в вечно спящего полуовоща. Ведь когда человек спит, он же не падает в обморок! Так, видимо, и решили. Когда Роберт открывал глаза, взгляд у него был вечно вопросительный. В любое время суток он был одинаково вопросительный. Глубокий и страшный. Роберт все время что-то хотел у Кати или Алены спросить, когда ненадолго приходил в себя, но веки его быстро наливались, тяжелели, и он снова возвращался туда, в таблеточное царство.

Через неделю спящего состояния его перевели в другую палату, в которой было еще два таких же спящих человека. На вопрос, почему перевели, ответили, что за ними одинаковый уход, так сестрам удобнее – сделала укол и на полдня об их существовании можно забыть. Алена почти сутками сидела рядом с мужем, уезжая домой, только чтобы принять душ, пару часов поспать и переодеться, остальное время не отходила от его постели. Об операции заговаривали все чаще и чаще. Опухоль, видимо, вошла в силу и по-хозяйски устроилась в мозгу, все сильнее и сильнее напирая на соседние с ней ткани.

– Кукочка, давай думать, как нам быть, – мама за последние месяцы тоже сильно сдала, устала и осунулась, постоянные нервы и бессонные ночи делали свое дело.

Они сидели на кухне, Алена заняла Робино место под желтым абажуром большой настольной бронзовой лампы, Катя устроилась в мягком кресле кормить Митьку. Митька присосался к соске, ел жадно и быстро, словно боялся, что ему не хватит. Но ему всегда хватало, и он смешно отваливался, заснув, но при этом хитро улыбаясь и закатывая глазки. Бонька сидел у Катиных ног и смотрел на эту трогательную картину с собачьим восхищением, у него, у старого вояки, млело сердце от этой картины, а в носу щекотало от волнующего и ни с чем не сравнимого младенческого запаха. Катя погладила пса, и тот преданно положил ей голову на колено, слегка толкнув носом спящего малыша.

– Надо делать операцию, куда дальше-то ждать? – ответила Катя.

– У нас есть другие варианты? – Алена прикурила еще одну сигарету от той, которую не успела погасить, и жадно затянулась дымом.

– Какие? Смотреть, как растет опухоль? Он же скоро и ходить из-за нее не сможет, может, и разговаривать тоже… Будет просто быстро затухать, теряя все навыки. А может, боли какие-нибудь начнутся, откуда я знаю? – Катя поежилась, ей стало страшно от того, что она себе напредставляла. – И посмотри, как он похудел за последнее время, я его без усилий поднимаю. И кашляет почему-то. Надо срочно что-то делать! Хватит, вон сколько ждали и сколько времени потеряли!

– Но в ГКБ я его точно не оставлю, и операцию мы тут стопроцентно делать не будем! Вспомни, как они мне с локтем напортачили! – мама приподняла распухший и несгибаемый сустав в знак доказательства своих слов. – Сколько я после операции мучилась, да и до сих пор болит, уж сколько времени прошло, а воспаление никак не уходит…

– А какие у нас еще есть возможности? Нейрохирургия? Так там нас полтора года от вегетососудистой дистонии лечили, сколько времени было потеряно, тоже, знаешь ли, не самые добрые воспоминания… – Митька заворочался, пытаясь вынуть хоть одну ручку из туго завернутого одеяла и на всякий случай приоткрыл один глаз. Увидев, что все на своих местах, снова сладко улыбнулся и забылся.

– Леня будет настаивать на ГКБ, Иосиф тоже будет выбирать из тех врачей, кого знает… То есть мы пойдем по второму кругу и снова потеряем время… Может, к Алику обратиться? В Париж поехать? – вслух подумала Алена. – Хотя денег у нас почти не осталось… На оплату операции уж точно…

Накопленные за жизнь деньги ухнули у всех в реформу. В одночасье, вернее, в три дня – столько времени было отведено на обмен крупных купюр – пятидесяти- и сторублевых – по всей стране. Сказали, крупные просто-напросто отменят. Крещенские и глазом не успели моргнуть, как нажитые сбережения превратились в прах. Собственно, это произошло у всех без исключения: о замене банкнот сообщили по телевидению ровно в девять часов вечера по Москве.