Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Раньше всех позвонила Валентина. Кто-то из ее старых друзей с завода, которые жили теперь на Дальнем Востоке, позвонили и предупредили ее о надвигающейся конфискации. Так и сказали – никакая не реформа, а конфискация. Она быстренько позвонила Крещенским, а сама, пока никто еще ничего не начал подозревать, помчалась разменивать крупные купюры – а у нее все-таки что-то скоплено было, – в кассы метро и на вокзал. В метро разменяла две бумажки по пятьдесят, а на вокзале купила четыре целых купе на поезд «Москва – Владивосток», восемнадцать мест на поезд «Москва – Биробиджан» и полвагона самых дорогих мест в Анапу. Билетов было полно – январь, никто никуда не уезжал. Скупив все что можно, она после окончания обмена спокойно сдала все эти ненужные билеты и получила возврат уже новыми деньгами. «Голь на выдумки хитра», – похвасталась она. Крещенским заниматься спасением нажитого было уже поздно, да и денег накопилось намного больше, чем у Валентины на два вагона билетов. В общем, на жизнь своих мелких денег почти не осталось, стали задумываться о том, чтобы сдать новую огромную квартиру на Горького и переехать на любимую дачу. Но об этом только грезилось, а пока на повестке дня стоял самый главный вопрос – об операции.

С Аликом Русковичем Крещенские были знакомы с давних времен, еще с 1968 года, когда впервые увиделись с ним на Каннском кинофестивале, на Лазурном берегу во Франции. После очередных показов кинофильмов они вернулись в отель «Карлтон» и решили пойти поужинать в шикарный гостиничный ресторан. Ужины для членов жюри были оплачены, но нередко уже на еду не хватало сил, да и денег тоже – за супругу никто не платил, и Роберт так, чтоб никто ничего не заметил, делил свою порцию пополам. Но замечали. Официанты фыркали и презрительно посматривали. Стыдно было, конечно, но денег брать было неоткуда, суточные – копейки. Но тут на сэкономленные решили пойти шикануть, тем более не одни, а со знакомым из жюри, режиссером Николаем Озеровским. Сидели болтали за скромным салатиком, как вдруг услышали, как огромный зал с мраморными колоннами заполнился возгласами: «Алик!», «Рускович!». По ряду между столиками шел очень изысканный мужчина небольшого роста, в очках, с мудрыми, но грустными еврейскими глазами. Он двигался по залу, раскланиваясь со знакомыми, и видно было, что кого-то искал взглядом.

– О, я забыл вам сказать, что ко мне друг должен подойти, – сказал Озеровский. – Вот как раз и он. Очень хороший человек.

Мужчина нашел нужный ему столик, издалека помахал Николаю и пошел, все еще раскланиваясь по дороге с посетителями, в их сторону. Алена и Роберт с удивлением следили за Аликом: мужчины вставали и почтительно жали ему руку, женщины жеманно подставляли для поцелуя щечку. Но вот тернистый путь по ресторану привел, наконец, в нужное место, и Алик, раскланявшись, подсел к столу. Подсел к столу и остался на несколько десятилетий.

Так и задружились тогда, крепко задружились. Он жил в Париже, Крещенские – в Москве, но близким отношениям это совершенно не мешало. Алик, когда прилетал в Москву, а случалось это довольно часто, всегда останавливался в гостинице «Националь», чтоб до Крещенских можно было дойти пешком за пять минут. Появлялся, слушал новые Робины стихи, читал свои, потом хорошо и со вкусом выпивал, азартно заедал капустной кулебякой, которую накануне ему всегда пекла Лидка – готовилась к его приходу. Каждое его посещение надолго запоминалось и становилось настоящим праздником, он был широким, образованным, харизматичным, очень умным, с прекрасным чувством юмора и мыслил абсолютно нестандартно. Но одновременно очень властным и категоричным, что совсем его не портило, а добавляло в него еще больше изюма. В Москве вокруг него вилась куча друзей, известных актеров, художников, писателей, но любил столоваться он только у Крещенских. Приходил, приводил с собой толпу людей, и это никого из Крещенских не смущало – с ним всегда было легко и хорошо. А как шикарно он принимал Крещенских в Париже! Они ездили по старинными окрестным замкам, точь-в-точь мушкетерским, ходили в закрытые клубы, где Алик вальяжно выкуривал толстую вонючую сигару, которая стоила дороже, чем роскошный ужин на троих, посещали самые шикарные рестораны и говорили, говорили, говорили…

– Ни о чем не думайте, – сказал Алик, услышав про Роберта. – Будет ему лучшая клиника и лучшие врачи. Мы поставим его на ноги, даже не сомневайтесь, – голос его по телефону звучал настолько уверенно, по делу и безо всяких расшаркиваний и соболезнований, что Алена свободно вздохнула. Впервые за многие месяцы. В ее горле до этого постоянно стоял ком, от которого она никак не могла избавиться. А тут вдруг вздохнула… Ей на секунду показалось, что проблема практически решена. Но только, конечно, показалось.

В больнице Роберт уже почти не приходил в сознание. Опухоль, видимо, в последние месяцы разрасталась намного быстрее, чем в последние годы, и теперь уже стала поддавливать на мозг более агрессивно. Поведение Роберта сильно изменилось, стало непредсказуемым. Он часто уходил из палаты, мог босиком выйти ночью на улицу и отправиться домой, и чтобы предотвратить эти частые всплески, его постоянно загружали лекарствами. Вот и спал он себе тихо, никому не мешая, спал, поджав коленки к животу, словно зародыш, и просыпаться не хотел. Утром медсестры делали ему укол, приподнимали спинку кровати, чтобы отделить день от ночи. Он покорно сползал вниз и продолжал так лежать, скрюченно и безвольно. Ближе к ночи пожилая дежурная сестричка, недовольно бурча что-то себе под нос и вплывая ненадолго в палату, снова делала укол и опускала спинку кровати. Но поскольку Роберт и так все время спал, самостоятельная жизнь кроватной спинки на его существование особо не влияла.

Каждый день в его палате умирали люди. Уходили, как на работу. Высокие чины и звания здесь были совершенно не важны. Когда Катя подъезжала к больнице, ей было нестерпимо страшно, страшно, как маленькой девочке, которая может вдруг потерять своего любимого родителя. Соседи по палате уходили, отец, маленький, высохший и беспомощный, оставался. Эта «реанимационная» палата была прямой дорогой на кладбище. Об этом говорил и запах, который невозможно было выветрить из палаты, запах смерти. Никакая хлорка его не гасила. Чем пахла смерть, было не очень-то и понятно, но запах этот не пугал, а удивлял – совсем не больничная история, не химическая, скорее природная. Он был плотным, сладковатым, как пахнет зрелый мед и прелое сено, которое вобрало в себя пыль и землю, солнечные лучи