Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

где его оперировали. Финансировать это лечение больше некому. Я обращаюсь к вам с огромной просьбой дать мне возможность выкупить нужную для лечения валюту за рубли. Понимаю, что положение с валютой тяжелое, но все же надеюсь на положительное решение, ведь отец один, очень любимый, и мы хотим сделать для него все, тем более что спасти и поднять его еще возможно, главное, не упустить время.

С уважением, Екатерина Крещенская»

Такие письма множились и отправлялись в разные высокие кабинеты, но толку было чуть – никто не отзывался. Но грянул очередной съезд писателей и очередной высокий прием в Дубовом зале ЦДЛ, куда Катя и прорвалась. Прорваться было не так уж и сложно, все начальство в Союзе писателей знало про безденежье Крещенских, но помочь никто был не в силах. А дать возможность дочке поактивничать – пожалуйста, с превеликим удовольствием! Тем более обещали, что на прием пожалует сам Михаил Сергеевич, чья жена Раиса Максимовна, по слухам, души не чает в стихах Роберта Крещенского. Этим надо было как-то воспользоваться. Но одно дело прийти на прием, а другое – получить доступ к телу, которое было постоянно окружено тесной шевелящейся толпой охранников, журналистов и примкнувших к ним великих писателей. Так и было – плотное гудящее кольцо людей закрывало Горбачева со всех сторон, и сам он был похож на гигантскую пчелиную матку, вокруг которой возились и шуршали трутни.

– Михаил Сергеевич! – Катя пролезла сквозь толпу. – Я по поводу поэта Роберта Крещенского! Мне надо с вами поговорить!

По какой-то причине тонкий некрепкий голосок этот – а Кате показалось, что она прокричала на всю вселенную! – был пчелиной маткой услышан. Горбачев повернул голову на невнятный писк, выбивавшийся из всего стройного хора, и сделал заинтересованное лицо:

– Да, я вас слушаю!

Катя сделала еще шаг, наступив впопыхах на чью-то важную ногу, но даже не извинилась, а выпалила, боясь не успеть:

– Папа болен, его надо везти за границу, а средств не хватает, – начала она. Ее уважительно подпустили к телу, и она вышла в центр зудящего кольца. Говорить прилюдно о семейной просьбе ей было неловко, но речь шла о жизни отца, и она плюнула на все приличия. Рассказала о Внешторгбанке, об отцовских деньгах, которые десятилетиями там накапливались, и вот, к сожалению, настало время, когда они могут спасти отцу жизнь.

– Решим вопрос, не волнуйтесь, – подытожил Горбачев и кивнул кому-то в толпе. Тотчас к Кате подошел молодой вышколенный человек без особых внешних примет, который аккуратным почерком записал в блокнот ее имя, фамилию, номер телефона и суть вопроса.

Через пару дней деньги были переведены в один из французских банков.

Алик в Париже уже ждал. Он во что бы то ни стало хотел поставить Робика на ноги. Он за него отвечал лично, не понимая, получится его вылечить или нет. И снова лучший военный госпиталь, уже другой, дальше от центра, но еще более современный и продвинутый. Снова операция. Не такая страшная и долгая, как первая, – поставили дренаж, который стал отводить из мозга жидкость в брюшную полость. Как уж он справлялся с этой задачей, понятно не было, но на этот раз все изменения в отцовском поведении и самочувствии произошли стремительно. Мозг, избавившись от давления, очухался, расправился, взбодрился, возрадовался и стал абсолютно адекватно реагировать на жизнь. Но о том, чтоб встать на ноги, пока и не мечтали. Хотя нет, мечтали и даже очень.

– Представляешь, вернемся в Москву к моему дню рождения и сразу гостей позовем, – Роберт говорил и смотрел в потолок, где, наверное, рисовались подробные картины теплого июньского вечера, жужжащих пчел или жуков – что-то обязательно должно было жужжать, Боньки, бегущего впереди хозяина открывать гостям калитку по длинной кривобокой дорожке со склонившимися налитыми и полураспустившимися бутонами розовых пионов. – Всех-всех позовем… Коббов, Ларошелей, Ревзиных, Феликсов, даже перечислять не буду – всех!

– А мы с Лиской и Катюлей наготовим всего… Лиска так здорово готовить научилась! Тебе чего хочется?

Роберт полулежал на высоких подушках и, переведя взгляд с потолка, с любовью смотрел на жену. Какое счастье, что он вернулся, что она и девочки рядом, а весь этот ужас позади… Девочки рядом были не все время, по очереди, наездами из Москвы, а Алена около мужа оставалась постоянно. Младшей надо было как-никак продолжать учиться, хоть кроме пятерок ничего не получала, но университет, да еще журфак, да еще очный, – дело такое, хочешь не хочешь, а являться в альма-матер надо. Хоть изредка. Хорошо еще, что курс был четвертый, требования помягче, но все же. Вот Лиска и отрывалась к отцу и маме, помочь чем может и поддержать. Потом вахту принимала Катя.

В какой из столиц ситуация легче складывалась – вообще было не понять. В Москве Катя металась между двумя домами. В одном трое мальчишек, шести, трех и тридцати пяти лет, – потютюшкать, погулять, прибрать, накормить, а в другом – старая, очень любимая и не вполне здоровая душой и телом бабушка, Лидка, требующая чуть ли не большего ухода. Иногда, конечно, с ребятами помогала свекровь, скорбно вытянув ниточкой губки, но это было иногда. Хоть и на том спасибо, как говорила Лидка.

Шаги к выздоровлению. Сестра на дежурстве

Лидка постоянно требовала глаза. Глаз пришел в образе Веры Петровны, которая к жизненному закату помягчела, подобрела и изменилась настолько, что ее было не узнать. Вся желчь ее давно уже иссякла, излившись на семью Киреевских еще в молодости, когда Роберт только-только женился на Алене. С этим отношением худо-бедно свыклись, особых улучшений не ждали и даже побаивались этих мелких перемен к лучшему. Но перемены назревали. Вера Петровна вызвалась побыть с Лидкой в Аленино отсутствие, мягко, но настойчиво и доходчиво. Оказалось, что это и вправду лучший вариант. Все ее врачебные навыки, умение вести разговоры с больными, убедительность и четкость как нельзя кстати помогали в отсутствие Алены с Робочкой держать Лидку на плаву. И хоть Вера Петровна к психологии или там к психиатрии не имела никакого отношения, а была отличным военно-полевым хирургом и по совместительству офтальмологом, разговор она вела с Лидкой в единственно правильной манере, которая успокаивала, а не будоражила.

Приобщила к уходу и маленького Алешку, который с удовольствием откликался на поручения прабабушки, таскал с кухни что просили, с удовольствием таскал, чуть прикусив от напряжения язык, искал в газете нужные буквы и даже мешал ложкой кашку, если Вера Петровна очень это просила. Чувствовал