Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Письма старались привозить с кем-то из посольских, иначе шли они невыносимо долго. И письма эти напоминали уже дневник, подробный, с отчетами, когда встали, чем позавтракали, когда вышли из дома и что купили в магазине – продукты ли, одежду или подарки домой.

Подарочки были такие себе, спокойные, без изысков: Лидке – самую большую плитку, можно сказать плитищу, бельгийского шоколада «Тоблерон» в треугольной упаковке, разделенного на дольки, чтоб удобнее было есть и угощать подруг. Еще сыра всяких видов, запахов и вкусов, китайской лапши обязательно, сливок, главное, чтоб все продукты были долгоиграющими. Как дети ждали этих маленьких гостинчиков, как блестели их глазки, когда Катя, как волшебница, доставала из яркого платка заранее припрятанный туда еще в Париже батончик «Баунти», как старший, Лешка, аккуратно, высунув язык, резал его на очень равные кусочки, ну чтоб никому, не дай бог, не досталось больше него. А из сыров дети с вожделением ждали маленькую сеточку с кругляшками плавленого сыра под прекрасным названием «La vache, qui rie» – «Корова, которая смеется».

– Мам, а почему она смеется? – спрашивал маленький Лешка, и тут же сам отвечал: – Она рада, что ее подоили и сделали нам сыр?

– Точно! – радовалась Катя. Такой очевидный ответ вряд ли пришел бы ей в голову.

Параллельный мир

Как только Дементий проводил Лиску в Париж на смену караула, Катя взяла билет на первый же рейс до Москвы. Лидка за этот месяц, что Катя была в Париже, сдала еще больше. Как-то даже стремительно. И понятно это стало сразу, как только открылась дверь квартиры. В коридоре горел весь свет, который только можно было включить: и величественные ампирные люстры – одна у входа, другая на горизонте, у двери в гостиную и в кухню, – и многорожковые красавцы-бра около каждой комнаты, и торшер, зачем-то переставленный в коридор из Робиного кабинета. Коридор выглядел торжественно и величественно, но при полном освещении, которое обычно никогда не включали, бордовые стены казались уж слишком кровавыми и тревожными.

Из Лидкиной комнаты раздавался плач, тихонький, монотонный, жалобный и совсем безнадежный, каким бывает плач слабого ребенка, который впервые в жизни столкнулся с чем-то очень обидным и горестным, когда истерика, на которую были брошены все его силы, уже прошла, а боль маленького человечка еще осталась, и как с ней справиться, непонятно. И утешить некому, мамы нет рядом… Этот тихий заунывный плач совсем не вязался с таким ослепляющим светом, Катя даже зажмурилась. Не раздеваясь, она открыла Лидкину комнату и увидела ее, совсем поникшую и старенькую. Лидка, в халатике на ночную рубашку, сидела на аккуратно убранной постели, теребила в руках голубенький носовой платочек и подвывала, слегка раскачиваясь. Волосы ее были давно некрашеными, и это очень бросалось в глаза. Граница, которая проходила по ним, отделяла седые кудри от шатенистых и четко показывала, когда Лидке стало хуже – раньше она никогда бы не позволила себе такой неряшливости.

– Как я соскучилась! – Катя бросилась к бабушке, но наткнулась на холодный, непонимающий взгляд. Лидка вздрогнула, отпрянула, но выть перестала. В комнату вошла Валентина с подносом, на котором стояла любимая Лидкина гжелевская чашка с дымящимся чаем, парой печенек, овсяных, свежих, и розетка с клубничным вареньем.

– О, наконец-то! – обрадовалась Валентина. – Как прошла-то? Я и не слышала, шелестела, наверное, на кухне. Или радио орало. Выглядишь отрадно! Как добралась?

– Нормально! А у вас тут, я вижу, не совсем?

– Ну, так… То так, то сяк… С переменными успехами… С утра вот не заладилось… лихоманит ее чего-то. На кухню не захотела идти, от чая тоже отказалась. Но я… это… все равно принесла… – отчиталась Валентина.

– Конечно, правильно, пусть постоит, может, захочет… – согласилась Катя.

Лидка вдруг подняла голову на голос и глаза ее мгновенно посветлели.

– Козочка! Ты приехала! Как вовремя! Мне надо тебе что-то сказать! Очень важное! Я решила… – Лидка замялась, отложила скомканный платочек, оперлась двумя руками о кровать и тяжело встала. Взгляд ее заметно изменился, стал более живым и сосредоточенным. – Вы будете хоронить меня под «Чардаш» Монти! Запомнишь? «Чардаш» Монти! У меня столько с ним связано… ты хорошо поняла? Запиши! «Чардаш» Монти… Чтоб звучал только он, никаких похоронных маршей, только «Чардаш»! Я все время об этом думаю, прям из головы не выходит… Мы с Толей уже обо всем договорились, он обещал проследить!

– Ты прям с места в карьер, – сказала Катя. – Давай пока подождем, ладно?! Рановато еще про чардаш.

Лидка оживилась, словно наконец исполнила то, без чего не мыслила дальнейшего существования, и скинула тяжкий груз, который так долго ее мучил. Она ясно посмотрела на внучку и знакомо улыбнулась, протянув к ней руки:

– Катюля, козочка моя любимая, иди ко мне, дай обниму… – и снова тяжело и грузно села.

Катя встала перед ней на колени, уткнулась ей в грудь и обхватила обеими руками, такую живую и родную, крепко-крепко, чтобы никто не мог отнять. Как это было явно заметно – она прямо на глазах вернулась из параллельного мира и превратилась в привычную прекрасную бабушку. Раз – и она уже здесь… Лидка гладила внучку по голове, причитая:

– Козочка моя приехала, девочка любимая… Как я соскучилась по тебе, ты не представляешь… Как там Робочка? Как Аллуся? Плохо мне одной, ох как плохо… Не могу совсем без вас, не могу… Все мне чудится что-то, боюсь всего, боюсь… Без вас боюсь… Счастье-то какое… Девочка моя, крохотка… Хотя даже в счастье есть что-то грустное…

– Почему же, Лидка, почему же? – удивилась Катя.

– Ну ты же все равно уедешь… – трагически произнесла бабушка.

И снова в слезы, вместе с Катей, но уже осознанно, небеспричинно. Было в этих слезах какое-то очищение, освобождение и даже счастье. Слезы смывали страх: для одной – что не все так плохо, как казалось еще пять минут назад, для другой – что вернулась наконец к себе в комнату, к любимой внучке, вернулась оттуда, из тьмы, где все чужое, гулкое, пыльное и гнетущее, где много стариков, тоже чужих и пыльных, залежавшихся, как товар на прилавке. Стариков полупрозрачных, недовоплотившихся, как и она сама, кем-то для чего-то избранных и живущих уже на два мира, на реальный и призрачный. И запах там такой… он явно чувствовался в том мире. Горьковато-едкий, отдаленно напоминающий запах шпал в метро или горящего каменного угля. С какими-то странными, неподвластными определению тонкими примесями опасности. В любом случае запах подземелья, пусть и не резкий, но живущий где-то в генетическом коде человека, запах, которого