Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

В тот мир уносило мгновенно, безо всяких объявлений и объяснений, словно проваливаешься куда-то, раз – и все. И ты уже среди тех, вздыхающих и вздрагивающих, озирающихся и шарахающихся друг от друга, тех, с истонченной памятью, испуганным взглядом и вечно куда-то без остановки бредущих по серому засасывающему киселю вместо пола. Как там было страшно, как там пахло опасностью…

Одна из последних Лидкиных фотографий

С Лидкиной памятью вообще творилось что-то странное, она это понимала. Оставалась ли у нее память вообще так, как она была задумана изначально? Сначала ее яркие, явные и красочные воспоминания из прошлого начали всплывать перед глазами потускневшими черно-белыми фото. С непривычки это было мучительно. Вся прошлая яркая жизнь ее превратилась в черно-белую. Объяснить она себе ничего не могла, да и пожаловаться было некому, не идти же к врачу со всякими глупостями… Глазами-то она видела цвет, но стоило ей мысленно вернуться в какие-то эпизоды ее жизни, как она моментально проваливалась в серую вязкую кашу воспоминаний. Эти бесцветные воспоминания смешивались в мозгу вместе с представлением о времени. И что когда происходило на самом деле, она понять не могла.

Зачем заведующий вселенской памятью остановил свой взгляд на Лидке и решил начать избавлять ее от непосильного груза прожитого? Выскребав всю эту накопленную за без малого восемьдесят восемь лет мешанину воспоминаний из Лидкиной головы, он вывалил ее в огромный чан и, тщательно перемешав внушительной поварешкой, по чуть-чуть возвращал ей обратно в голову. Казалось, он просто вытягивал волшебным шприцем из этого чана то, что под иглу попадалось. А попасться могло что угодно и из любого времени, прямо как в кино. То это были видения из начала пятидесятых, когда Лидка выдавала замуж Алену и перед глазами всплывали какие-то невнятные картины этой студенческой свадьбы, на которую Робочкины родители отказались приехать. То вспоминала что-то совсем незначительное, например, как застукала няньку Нюрку на воровстве двух банок консервов с крабами, то веселую и крикливую беготню в догонялки с братьями и сестрой во дворе их саратовского дома, то счастливые моменты времен балетного училища и первую ее любовь, Шурку Степанова, красавца-принца, выходящего на сцену в белых лосинах и колете, чуть прикрывающим грех.

Почему именно это? Что из этого когда происходило, ей уже было не понять, и было ли это вообще? И вот все это прошлое теперь ей казалось настоящим, очень реальным и осязаемым, до мелочей. Хотя слишком много воспоминаний из разных отрезков жизни оставалось еще и в том дымящемся чане, много, слишком много, она это знала – вот она, совсем еще маленькая, принесла найденного на улице скулящего щенка в дом, и вот ей уже на руки дают кричащий комочек, дочку, которую она только что родила. Все было перемешано, все… И вчерашний день тоже там где-то. Но она ничего этого уже не помнит.

Память была хорошенько подчищена, а последнее воспоминание, не единственное, но последнее, как любимая подруга Павочка раскладывает пасьянс, мастерски перекладывая почти потухший огрызок беломорины из одного угла рта в другой, огрызок, смачно прокрашенный ярко-красной помадой. Карты и Павочка обещают Лидке долгую и необычную жизнь. Долгую. И необычную. Она это точно помнит, она прям слышит ее хриплый и низкий голос. И было это вот-вот на днях, хотя Павочку, говорят, уже больше десяти лет как похоронили. Убили, когда она возвращалась поздним вечером к себе домой с их дачи в Переделкино. Торопилась к своему любимому коту, чтоб он один не скучал. Но это осталось в том кипящем чане, это уже не помнится. Помнятся карты, папироса и ярко накрашенный Павочкин рот с расплывшимися границами. Поэтому теперь надо Павочке срочно позвонить, уточнить пару деталей и расспросить, что еще она увидела в пасьянсе, а именно как там обозначены ее сердечные дела, ведь она только-только встретила того самого солиста свердловской оперетты, к которому так взревновал Принц.

Лидка знала, что сейчас надо сделать. Надо найти телефонную книжку. Ее взгляд вдруг мгновенно потух, она встала и достаточно легкой походкой пошла в коридор.

– Ты куда?

Катя выскочила за бабушкой, чтобы она не споткнулась о сумки с французскими гостинцами. В коридоре уже явственно пахло вонючим сыром с плесенью. Лидка поморщилась.

– Кто здесь умер? – попробовала она пошутить, хотя прозвучало это вполне серьезно. – Мне надо позвонить.

Лидка стала озираться, взгляд ее безостановочно скользил по стенам. Она пыталась найти что-то очень нужное, но натыкалась глазами на старинные гравюры в богатых рамах из красного дерева и ампирные бра, ярко освещающие каждый закуток коридора. Потом подошла к торшеру и немного отодвинула его от стены. Растерянный взгляд ее выдавал разочарование.

– А где…? – она хотела что-то спросить, но запнулась. Мысли ее были слипшимися, и она знала только одно – ей надо было что-то срочно найти, но вот что именно…

– Что ты ищешь? – спросила Катя.

– Я не помню… Мне позвонить, – повторила она, держась за стену. Пальцы ее скользили по бордовой коридорной краске, она не то гладила стенку, не то что-то проверяла. – Тут всегда висел телефон. Именно тут. Черный, большой. Вот у этой двери, – она показала на Лискину дверь. – Телефон… К нему еще карандаш был привязан. А на стенке был написан Павочкин номер. Я так его не помню. Хотя нет… Вроде К-29-78, да, именно так, К-29-78. Но где теперь телефон? Кто его снял?

Катя понимала, что номер этот еще довоенный московский, и если Лидка даже и нашла бы тот телефон, чтобы позвонить Павочке, то номер этот ее никуда уже не приведет.

– Давай попозже позвоним, сначала продукты разберем, а то я боюсь, что все испортится. Пойдем, покажу, что я тебе привезла, – Катя взяла бабушку за руку, и та послушно пошла за ней, понимая, что эта девочка теперь старшая.

– Что ты сегодня ела на обед? – спросила Катя, усаживая Лидку в кресло у стола.

– А? Я? – Лидка подняла на нее вполне ясные глаза. – Я еще не обедала!

– Ну вот, началось в колхозе утро! Ну как же, Лидия Яковлевна, – вступила в переговоры Валентина. – А бульончик с лапшичкой кто уговорил? И еще добавку попросил? А навагу я кому жарила? Вон, еще пара рыбок осталась! – Катя только сейчас поняла, чем так тяжело пахло в квартире. Навагой с французским сыром.

– Навагу! – Лидка с укором взглянула на потолок, словно кто-то жарил навагу именно там. – Это худшее, что у меня когда-либо оказалось во рту!

– Лидия Яковлевна! Я жарила