Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

на кухне под чуть слышный вальс «Амурские волны», льющийся из радио «Маяк». Лидка лежала на спине, как и обычно последнее время. Ей старались положение менять, но на боку она почему-то начинала хрипеть, словно у нее перехватывало горло. Сразу перекатывали на спину. Так и лежала гордо, с достоинством, подотканная подушками, чтоб не скатиться.

Несколько дней Лидка уже не открывала глаза, ни на что не отзывалась и просто угасала. Позвали доктора Ларошеля. «Скоро», – только и сказал.

Все жизненные функции замедлились, даже дыхание и то стало поверхностным, еле ощутимым. Кожа заголубела и казалась более матовой, чем обычно, – кровь, наверное, застоялась, стала вязкой и тягучей, почти перестала циркулировать и спряталась где-то внутри. Только Лидкина правая кисть пока еще оставалась живой и теплой, через нее и шла связь с этим миром, за нее крепко держала Катя. Она смотрела на бабушку и понимала, что это все. И хоть житейского опыта потерь такого масштаба на ее веку еще не случалось, был другой опыт, глубинный, бабий, человечий, так или иначе бушующий в такие моменты в крови и инстинктивно подсказывающий, что делать.

Страха не было. Совсем. Никакого.

Была вселенская печаль и высокая ответственность.

Лидка лежала на спине, спокойно и расслабленно, будто снилось ей в этот момент что-то очень светлое, доброе и нужное. Сон этот был запрятан где-то глубоко-глубоко, не на поверхности сознания, сон, посланный ангелом, посредником между Богом и людьми.

Перед ее закрытыми глазами постепенно возникал сияющий белый луч, который обволакивал ее, не слепя и не обжигая, легко, как пушинку, словно луч этот плела невидимая гигантская небесная гусеница, которая аккуратно, чтобы никого еще случайно не зацепить, отделяла Лидку от этого мира тонкими светящимися нитями. Кокон совсем не мешал Лидке и не сковывал ее, она сама словно вся начинала пронизываться этими восхитительными световыми ниточками и лучами. Настроение во сне было радостным и каким-то по-особому праздничным. Она, казалось, готовится к самому главному в ее жизни торжеству. Но на лице это никак не отображалось.

Лидка взглянула во сне на свою светящуюся невесомую руку и даже улыбнулась от еще ни разу не испытанного чувства такой волшебной легкости. Она знала, что это сон. Она знала, что яви уже не будет, все во сне и останется, но чувствовала себя в полной безопасности, хотя вокруг был туман, пепельно-розовый, клубящийся и густой, явно что-то скрывающий. Лидке захотелось наконец встать и сделать шаг, но она понимала, что еще не пора. Туман становился все светлее и светлее, краски словно разбавлялись воздухом. Пепельность исчезла, осталась бело-розовость. Лидка во все глаза смотрела по сторонам, и все, что находилось вокруг, наполняло ее восхищением. Хотя вокруг кроме тумана ничего не было. Скорей всего, это было предвосхищение чего-то особенного. Откуда-то издалека полилась музыка – это была пастушья свирель, Лидка почему-то знала это совершенно точно. Свирель играла легко и радостно совсем незатейливую мелодию, но тотчас возникло желание встать и идти на звук. Пастух хорошо знал свое дело. Часто вместе с нотами отчетливо слышался и звук человечьего выдоха, и это не могло не радовать. Туман тем временем начал чуть заметно переливаться, в него словно добавили света и перламутрового молока, но вот уже молоко испарилось, и Лидка почувствовала, что еще мгновение – и она все увидит…

Катя заметила, как Лидка слегка улыбнулась, словно извиняясь. И тут лицо ее на секунду исказилось, словно она преодолела наконец какое-то очень важное препятствие, и тотчас расслабилось. Черты ее мгновенно застыли, стали похожи на маску, под которой только что теплилась жизнь. Сердце Кати отчаянно забилось, оно явственно почувствовало, как отлетает родная душа.

Лидка, молодая и красивая Лидка, в легком, практически невесомом, как и она сама, платье и монисто, парила последним вздохом в танце под звуки любимого «Чардаша» Монти, сначала над комнатой, где осталась ее оболочка, где сидела ее старшая внучка, держащая бездушную и бессмысленную холодную руку. Потом невесомым и невидимым потоком беспрепятственно понеслась выше и выше, где уже не существовало ничего материального, где не нужно было ни дышать, ни плакать, ни думать, ни смеяться, где было просто отчаянно хорошо!

И вдруг издалека, окутанная туманом, показалась мама, любимая мудрая Поля, которая очень долго ждала, но совсем не торопила, просто иногда приходила во сне и тихонько сидела на лавочке в любимом дворе на Поварской, где прожила лучшие годы своей жизни. Поля сейчас была молодая и красивая, прямо как дочка, в длинном синем сарафане и ситцевой белой блузке в мелкий цветочек. Темно-русые с рыжинкой волосы в тугой косе были затейливо и аккуратно уложены вокруг головы. Ни толстых очков, ни шаркающей походки, ничего, что даже намекало бы на возраст. Возраста как такового у этой неземной Поли не было. Лидка запросто могла бы пройти мимо, не узнав, но ее потянуло к ней каким-то невероятным небесным сквознячком. Как два магнитика – плюс и минус, слились воедино и закружились в невероятной радости. Такого возвышенного чувства Лидка никогда еще не испытывала, такого счастья с ней не случалось. Из тумана, уже полупрозрачного, со всех сторон стали возникать фигуры – много улыбающихся людей, дружелюбных, ухоженных, привлекательных, приблизительно одного возраста, усредненного. Если мерить его возрастом земным, то тридцать-сорок лет, самый расцвет красоты. Лидка снова почувствовала притяжение. Хотя, что там говорить, чувствовать она ничего уже не могла. Ее за руку держала Поля, мама, за другую – папа Яков, который ушел почти полвека назад от чахотки, но сейчас возник ниоткуда и предстал перед ней, здоровый и могучий, с забытой улыбкой на лице. А вокруг-то, вокруг! Все родные и очень любимые. Вот братья, плечом к плечу, Ароша и Котя, которых она несколько десятилетий уже как потеряла, а в последние свои жизненные месяцы вдруг начала беспрестанно вспоминать, надеясь, как в детстве, на их защиту. А тут, смотрите-ка, стоят, высокие красавцы, довольные встречей, сияющие от счастья и не пытающиеся это скрыть! А рядом с ними сестренка, Идочка, как всегда хорошенькая, глаз не отвести, любимая, нежная и тихая, глядящая на нее в полном счастье темно-вишневыми еврейскими глазами. А над ней сзади возвышается Лидкин муж, Борис, удивительной породы человек, особой мужской масти, на которого все бабы, как одна, шею сворачивали и томно вздыхали. Ох, как непросто с ним было жить, как нервно… Но такую дочку подарил… дочку…

Лидку наполняло счастье, она ни на секунду не думала пока о тех, кого оставила позади, она каким-то чутьем знала, что с ними все