Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Иванович! – Валентина вся засветилась от радости. – Уж как мы вас тут ждали! Уж как ждали! Лидия Яковлевна вон даже утомилась, поспать пошла. Все время бегала к лифту, я ее ловила. Не сильно понимает, кого ждет, но ждет же! Очень ждет! Болеет она…

Алена повела Роберта в кабинет, чтобы он прилег с дороги, а Валентина осталась кудахтать около Кати с Лиской.

– Дай-ка, девочка, я тебя пока разгляжу… Д-а-а-а-а, посмотри-ка на нее! – немного отступив, она встала руки в боки напротив Кати, чтобы получше ее рассмотреть. – Ну что это такое, прям глиста в скафандре! Ты чего это так схуднула? Прям мимоза в ботаническом саду. Куда это годится? Тебя что там, не кормили? Пойдем-ка, я лепешек напекла, вот только от плиты отошла, еще горяченькие!

После возвращения домой. С внуками и Феликсом Розенталем

Запах домашних лепешек был слышен уже у лифта, уж его-то нельзя было спутать ни с чем другим. Он был таким добрым, таким уютным и успокаивающим, что им легко можно было бы лечить. Девочки прошли на кухню, и Катя, наконец улыбнувшись, вздохнула. Наконец-то дома… А еще через минуту зазвенел звонок и на пороге появился Дементий с кучей детей. Ну, может, детей была не куча, но двое уже достаточно взрослых мальчишек – трех и шести лет – создавали ощущение настоящего вихря.

Какое это было счастье…

Потихоньку привыкали к мирной жизни. Хотя и особо мирной ее назвать было нельзя. Боролись за Лидку. Робочку она так и не узнала. Да и дочку свою, Алену, тоже. Все время жаловалась на всех Кате, а Катю она и не думала забывать:

– Ходит за мной мужик в красной клетчатой кофте, с приказами, требованиями… Вон он! – и показывала кривоватым пальцем на Алену. И так, между прочим, часто спрашивала, помнит ли внучка про «Чардаш» Монти… Об этом тоже не забывала…

Из всех узнавала Катю да Боньку – так катастрофически уменьшилась ее большая любимая семья. Робочка изредка разговаривал с ней, но были эти разговоры односторонними. Лидка в ответ молчала, словно боясь выболтать страшную тайну, но относилась благосклонно, часто даже с улыбкой, словно иногда в памяти проявлялись какие-то пожухлые воспоминания о любимом зяте. Лиска старалась как могла, но пробиться к бабушке не получалось. На любые проявления нежности и заботы Лидка поджимала губы и отворачивалась. Самым большим раздражителем оказалась Валентина, которая ухаживала за любимой хозяйкой как только могла, со всем рвением и любовью, какую и от родни порой не добиться. Но все было насмарку – на любое ее прикосновение голос у Лидки вскакивал до фальцета, словно из нее изгоняли сатану: «Н-е-е-е-т! Не сметь! Сгинь! Прочь! Прочь!» – и звала брата Котю, чтоб тот за нее заступился. Валентина отчаянно страдала, но все искала и искала подход к несчастному любимому человеку, который уже давно жил в своем полном странностей мире, откуда возврата не было.

Ее восемьдесят девятый день рождения справили тихо и незаметно. Видеть она никого не хотела или уже не могла понять, что хочет. Алена решила ее не волновать – приход любого человека угнетал Лидку и вызывал слезы, словно она боялась, что за ней пришли и уведут, как пить дать, уведут от тех, к кому она с таким трудом привыкла…

И вот Лидкины часы отчаянно затикали. Катя явственно это ощутила, почти услышала. Сначала бабушка катастрофически замедлилась, слегла. Есть почти не ела. Вроде как подсознательно примеряясь к будущему своему состоянию – смерти. Глаза открывала изредка, а когда открывала, то начинала вращать ими, словно все время кого-то искала, но кого – понять было невозможно. Иногда просто глядела через щелочки на такую некогда любимую жизнь, которую ей предстояло оставить, и улыбалась. Чуть-чуть, краешком рта, еле заметно. Или, может, даже казалось, что она улыбается.

Лидка стала словно замерзшая внутри. Огонь, который в ней некогда так ярко горел, потух и начал превращаться в лед, постепенно, день за днем все больше и больше замораживая ее. Катя просиживала рядом с ней часами, держа ее холодную безжизненную руку в своей. Иногда прислушивалась к еле заметному дыханию – есть ли? Пыталась хоть как-то накормить – делала смесь из желтка и сливок с сахаром, почему-то ей казалось, что это должно немного поддержать тлеющую жизнь.

Лидку теперь не оставляли одну ни днем, ни ночью. Кто-то обязательно с ней сидел и держал за руку. Не принято было в семье Крещенских отпускать своего, любимого, родного, без поддержки. Роберт очень ее любил, тещу свою. А как ее можно было не любить? Безоговорочно приняв его, совсем еще мальчишку, только что приехавшего из Петрозаводска, в семью, Лидка напитала его любовью и домашним уютом, которого он никогда в полной мере до этого не знал. В детстве – строгая бабушка в холодном Омске, родителей нет, ушли на фронт в первые же дни войны. Потом детприемник в толстостенном Даниловском монастыре, половина которого была занята тюрьмой. Долго весь этот холод и неуют длился, долго, пока, наконец, после войны его не забрала мама, не прекращающая работать хирургом в военных госпиталях. Суровый отчим, постоянные переезды, гарнизоны, Кёнигсберг, Ленинград, Петрозаводск… Всегда на вещах, на чемоданах, нередко без своего угла, из-за чего почти всегда не дома – чего там делать-то?.. – а на улице с ребятами. Не привык к теплу, скорее даже не знал, что это такое. А тут Алена, единственная и удивительная, привела его, совсем еще зеленого и не успевшего пока зачерстветь, в свою семью, к бабе Поле, к Лидке, в удивительную любовь, в невиданную доселе нежность. Все здесь друг друга боготворили, не показно, а по-настоящему, все и жили ради друг друга. Окружен Роберт был не только заботой, но и обожанием, словно многое уже успел для семьи сделать и за это его почитали. Напитали его за всю жизнь любовью, да и почва была благодатная, помимо всего прочего еще и уважение чувствовалось. Лидка души в нем не чаяла, только и слышалось: «Робочка, Робочка!»

Он часто заходил к теще в комнату, присаживался рядом, что-то тихо рассказывал, но она уже не отзывалась, будто существовала надмирно – ни там, ни здесь, а где-то между…

Сияние

Когда Лидка ушла, Катя была рядом. Ушла она вполне буднично, бесстрашно, с облегчением, будто смерть ей была знакома. Алена с Робертом с утра уехали к врачу, Лиска пошла по своим молодым делам, а Валя тихонько посапывала