Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

как обычно отец говорит о своем ребенке, во множественном числе, прибавляя свои усилия к ребячьим – как мы ходим, как мы кушаем, какие мы молодцы. Катя поймала себя на мысли, что она именно так рассказывает об отце – мы, мы, мы… Это заставило ее улыбнуться. Тут на посту у Мишеля загорелась красная лампочка, и он заторопился на чей-то вызов в палату.

Катя осталась ждать, глядя Мишелю вслед, как легко он идет, почти бежит в своих больших белых сабо в самый конец коридора. Она посмотрела на его аккуратный рабочий стол. Журнал все так же и лежал, раскрытый на сегодняшней дате. Почерк у Мишеля был красивый, почти школьный и совершенно не похожий на заковыристые врачебные каракули, которыми обычно выписывают рецепты. Катя краем глаза взглянула в журнал – нехорошо, конечно, но она решила, что ничего криминального в этом нет. И стала читать про… родителей:

«…Температура нормальная. Аппетит пока неважный. Сегодня взвешивали. За трое суток прибавил 130 грамм. Хоть что-то. Хорошо, что прибавил, а не убавил. На вопросы не отвечает, поскольку не знает французского языка. А жаль. С месье интересно было бы поговорить. Начал самостоятельно передвигаться. Вчера вечером, когда я раздавал лекарства, увидел, как они с мадам идут под ручку по коридору, улыбаются. Месье Робер кивнул мне и сказал “бонжур”. Мадам в последнее время оживилась и изменила прическу. Ей так намного лучше. Очень милая пара…»

Ходьба удавалась пока неважно. Сначала Роба ходил мелко-мелко шаркая, как старичок, и девочки подпирали его с двух сторон – без опоры он никак не мог, не получалось. Потом освоился и осмелел – шаг стал тверже и уверенней. Больничный коридор поначалу казался длиннющим, уходящим куда-то за горизонт, и надежды на то, что Роберт когда-нибудь его осилит, не было никакой. Потом в день удавалось сделать две «ходки», как с юмором стала называть эти прогулки Алена, а через пару недель, когда погода установилась и все вокруг зацвело, вышли наконец в больничный парк. Это было большой победой.

Лиска сразу упорхнула в Москву, и больничные будни продолжились. Главным было снова научиться ходить.

– Пап, ногу поднимай повыше, не волочи, – Катя была довольно серьезным инструктором, халтурить не давала. – Держись за меня покрепче и поднимай, поднимай ноги, а то как старушка какая-то…

Роберт выполнял все дочерние указания, но выходило, что важные, накопленные за жизнь навыки куда-то утекли, как песок сквозь пальцы, и многому надо было учиться заново. Ходьбу по прямой более-менее освоили, но вот лестница пока давалась с трудом. Особенно страшно было по ней спускаться, казалось, что земля уходит из-под ног, голова сразу начинала кружиться, Роберт зажмуривал глаза и резко останавливался, хватаясь за перила.

– Ничего, пап, все наладится! Вон сколько мы уже прошли! Просто тебе надо ставить на ступеньку всю ногу целиком, не половину! – Катя шла рядом и показывала, как надо. – Вот так, давай, правильно… И держись покрепче за поручень… И за меня! В-о-о-о-т, видишь, совсем не страшно. Все, отдохни теперь…

По средам прямо за воротами больничного парка разворачивался местный уличный рынок, этот яркий и живой оазис жизни. Торговых лавок было не так много, штук двадцать, если не меньше. Рано утром из подпарижья приезжали фургоны, из которых вылезали, растирая затекшие коленки, довольные и упитанные деревенские фермеры с не менее упитанными женушками. Потянувшись, они выгружали железные колья и брезент и через полчаса-час лавки уже стояли во всей красе. Пока мужья укрепляли шаткие сооружения, жены любовно выкладывали на витрины свою домашнюю продукцию – кто что, разнообразие было роскошным. Если сыры – то двадцать-тридцать видов, если колбасы – то не меньше, а булки и хлеба – какая шикарная была выпечка! И так всего – на выбор! Лавки были просторные, вместительные, вставали друг напротив друга, оставляя посередине узкий проход немногочисленным покупателям.

Алена с Катей, поддерживая Роберта с двух сторон, выходили сюда после завтрака. После обеда было уже бессмысленно – рынок сворачивался рано. Маленькими семенящими шажками они тихонечко шли от лавочки к лавочке, от фруктовой к колбасной, он винной к хлебной, пробуя товар у одних продавцов и здороваясь с другими. Их тут уже узнавали. Знали, что эта странная троица покупает немного и всегда одно и то же – сто грамм байонской ветчины с жирком, немного ядреного рокфора и маленький свежий багетик. Иногда, если оставались деньги, – шоколадный эклер или корзиночку с кремом и клубникой. Эти несколько десятков метров троица проходила долго, часто останавливаясь и отдыхая. Добиралась наконец до дальней скамеечки в конце улицы, где заканчивался рынок, и все втроем, вздыхая, тяжело садились, словно были единым существом, а остановка это была их конечная. Алена всегда поправляла на муже шарф, считая, что прежде всего надо беречь горло, даже летом. Сидели, подставляя лицо щедрому солнцу, рассматривали покупателей с тележками и вдыхали яркие рыночные ароматы. Хотя аромат был один – весь рынок, несмотря на разнообразие продуктов, нагло пах сыром. Сырный запах перебить было невозможно! Даже от цветочной лавки несло сыром! От этого стойкого и резкого запаха деться было некуда. Но в этом и была прелесть прогулки. Запах будоражил желания, заставлял сначала морщиться и принюхиваться, а потом улыбнуться, найдя его источник. В общем, ждали каждой среды и готовились к выходу на рынок, как на сцену Большого театра. Им было это просто необходимо – они возвращались через эти вкусы, запахи и чувства к прошлой жизни.

Понемногу все налаживалось. Взгляд у Роберта перестал быть по-детски боязливым, стал уверенным и спокойным, осанка распрямилась, да и походка почти наладилась. Мало-помалу он возвращался к себе прежнему, сначала крошечными шаркающими шажками, а теперь решительной поступью. Разве что глубокие и пугающие отметины на лбу напоминали об этом тяжелом времени. Но это так, с лица воды не пить, подытожила Алена. Главное, можно было наконец отправляться домой.

Возвращение

– Интересно, а Лидия Яковлевна меня узнает? – спросил, наверное, сам себя Роберт, разглядывая однообразные дома на Ленинградке. Из Шереметьево домчались быстро и молча. Все они думали об одном и том же, а вслух этот вопрос задал только он. Чтобы не напугать родных, открыли не своим ключом, а позвонили в дверь. Тотчас раздались быстрые Лискины шаги, ее комната находилась у самой двери.

– Ох, ну наконец-то! – на горизонте появилась Валентина и быстрым живеньким шагом пошла обниматься с Аленой. Бонька прыгал у ног и всей своей собачьей душой радовался возвращению такого количества хозяев сразу. – С приездом, Роберт