Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

будет в порядке. А толпа вокруг нее все росла и росла, пропитывала ее какой-то всеобщей радостью и восхищением. Она далеко не всех могла припомнить, но знала, что все это родня, как есть родня, чувствовала, что связана с ними теми светящимися нитями, которые до сих пор пронизывали ее. Павочка, Катя Шиловская, Шурка – молодые, красивые, все вместе и все рядом… И это была не просто толпа, а единый организм, частью которого станет и она. Или уже стала. Может даже, высшее проявление жизни – уход из нее.

Восторг не покидал сердца, которое уже давно не билось, но так ли много это значило? Душа ее наконец предстала в своем первозданном виде. Не было нужды ни врать, ни нравиться, ни следовать чьим-то правилам и играть в ненужные игры. Какой был разительный контраст с теми, земными ощущениями! Наконец, почему-то именно тут настало время быть самой собой, говорить, что думаешь и как чувствуешь.

Лидка улыбнулась и дрогнула плечом, на котором звякнуло монисто. Тончайший туман придавал ощущение волшебства, черты лица стоящих вокруг слегка искажались и «плыли».

– Ты дома, – сказала мама, хотя Лидка отчетливо увидела, что та ничего не говорила. Она просто услышала, что мама подумала. В этот момент вся толпа закачалась, как березовая рощица, по верхушкам которой прошелся свежий ветерок. Туман заклубился с новой силой и ярко засветился изнутри, словно включились мощные прожектора.

Лидка поняла, что именно от этого тумана зависит всеобщее настроение, он наполнял все вокруг, окутывал каждого и охранял то, что не надо было видеть. Иногда был инертным, иногда словно впрыскивал легкий, еле слышный запах свежескошенной травы. Туман стал настолько плотным, что ощущался, и хотелось к нему прикоснуться, что Лидка и сделала. Она протянула руку, но ничего почувствовала и не увидела своих пальцев, погрузившихся в молоко. Почти все вокруг, кроме мамы, уже скрылись в густой дымке. Лидка снова посмотрела на свою руку – руки приковывали ее внимание – и увидела, что из каждого пальца потянулись тонкие, словно паутина, светящиеся лучики. Она перебирала пальцами, и лучики повторяли все движения легко и весело, словно Лидка играла на невидимом музыкальном инструменте.

Лидка таяла.

Она смотрела на свою лучистую руку, и та быстро теряла плотность, становясь на глазах эфемерной. Но состояние счастья не покидало ее. Рядом улыбалась мама, лучи пронизывали и ее, переплетаясь между собой и захватывая все больше и больше тумана вокруг, пока, наконец, они не сплелись в один большой тончайший кокон, целиком сокрытый в непроглядье.

Чардаш

Принц запил. Беспробудно и безоглядно ушел в горе, погрузился в него с головой и собрался было уже потонуть. Выпить, то есть расслабиться, он всегда любил, считал это нормой хорошей жизни, той малой радостью, которая дается человеку стоящему и интеллигентному, каковым считал себя.

Похороны собрали много народу – Лидку любили все. Зная ее, никто не удивился, когда оркестр заиграл «Чардаш». Удивился, пожалуй, сам оркестр, необычный по составу – валторна, гитара, альт и баян. Этот оркестрик привел Принц, альтист был его другом и вечно искал возможность подработать. Звучал оркестр диковато, но очень слаженно и необычно – «Чардаш» был прекрасен, Лидке бы понравился. А все пришедшие лишь грустно улыбнулись, почувствовав, что в этом была вся Лидка – не удивить, а обрадовать, даже на похоронах.

После прощания, на котором Принц, не стесняясь, горько и по-детски плакал и запивал свои слезы водкой, стоя прямо над не зарытой еще могилой, он пропал на неделю. Не отзывался на звонки, не появлялся на Горького. Неделя безвестия для него – это было много. Даже очень много.

Алена с Катей заволновались и поехали к нему в Хамовники. Долго звонили в дверь, прислушиваясь. Ни звука. Постояли на лестнице, постучали по соседям. На этаже никого не было – середина рабочего дня. Собрались было уже уходить, как вдруг услышали всхлипывание и шаркающие шаги, раздающиеся этажом ниже. А еще звон бутылок. Принц возвращался из магазина. Алене с Катей он совсем не удивился, потеряв, наверное, ориентацию во времени и пространстве. Они просто всегда были частью его жизни. Так почему ж им не быть тут?

Выглядел Толя ужасно. Алена никогда его еще таким не видела. Сильно пьяным он не казался, он был просто пропитан спиртом. Принц тяжело поднимался по ступеням, натужно пыхтел, словно тащил за собой груженый вагон, был без шапки, с немного дымящейся лысиной, на которой вяло торчали оставшиеся от жизни волосья. Лицо его было непривычно распухшим и довольно красным, словно его недорумянили на костре. В авоське жалобно позвякивали две бутылки «Столичной», отвоеванных, видимо, в неравном бою, раз Принц оказался без шапки. Лицо было мятым и заплывшим, очки с мороза запотевшими.

– Толя! Куда ты пропал? Нельзя же так! Почему ты не отвечаешь на звонки? – с места в карьер начала Алена.

– Я… телефон… отключил… – медленно и неуверенно произнес Принц. Он долго рылся в кармане, чтобы найти ключи. На пол посыпались какие-то леденцы, бумажки, и вот наконец Принц выудил ключ. Долго смотрел на него, словно пытаясь узнать в лицо…

– Толечка, дай, я открою, – предложила Катя и сразу взяла ключ.

В квартире было страшно. За неделю из образцово-показательной квартиры, а Толя был тем еще аккуратистом, она превратилась в натуральную помойку: из открытых дверец шкафов были вывалены вещи, на полу валялись газеты, бумаги и остатки пищи, пустые бутылки из-под всего, что можно, лежали на полу довольно странным узором… Среди бутылок стоял и телефон с выдранным из стены проводом. А еще везде на полу валялось много яичной скорлупы, словно из ухоженного и любящего порядок Принца вылупился опухший и помятый лицом и одеждой пьяница.

– Выпьем? – наивно спросил Принц. – Вино, оно в утешение. За мою Лидочку… За то, чтоб земля ей пухом, а уж вечную память я гарантирую. Ну, может, не совсем вечную, но сколько жить буду… – глаза его наполнились слезами, которые бурно потекли из-под заляпанных очков. – Не думал, что так больно-то будет… не думал…

– Толечка, поедем к нам пока… Ты не должен тут один оставаться… Что ты замариновал себя в квартире? Поживешь у нас недельку, в себя придешь, наладишь здоровье… Мы специально и приехали за тобой, – Алена гладила Принца по плечу, а тот все плакал и плакал, не в силах остановиться.

Катя открыла форточку и стала собирать мусор с пола. Холодный февральский воздух с радостью ворвался в комнату и разбавил тяжелый, застоявшийся квартирный запах морозным, зимним.