Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

разведенная даже не молоком, а топлеными сливками. Необычно, как и было задумано. Рядом с ванной – сауна, которую Катя приспособила под гардеробную. На полках вместо голых тел возлежали стопки детских вещей и постельного белья, а две штанги, намертво укрепленные Дементием, пестрели вешалками с разномастными одежками. И на втором этаже совсем без изысков, просто три спальни: родительская, для Кати и Дементия, детская с двухэтажной кроватью для Леши и Мити и еще одна для бабушки, дементьевской мамы Розы Дмитриевны.

Роза Дмитриевна была не просто абы какая роза, далеко не благоуханный цветок, а названная так в честь самой Розы Люксембург, оголтелой революционэрки, надумавшей с Кларой Цеткин ежегодно поздравлять женщин с 8 марта. В нашей Розе, несмотря на имя, не было ни капли еврейской крови – родители стали одними из первых коммунистов города Коврова и решили чисто по-человечески поддержать мировую революцию, назвав одну дочку в честь Розы Люксембург, а другую, помладше, Тролебузиной. В загсе при регистрации младшенькой попросили над именем подумать еще. Троцкий, Ленин, Бухарин, Зиновьев, соединенные вместе, составляли какой-то немыслимый, слишком жирный букет для одной маленькой орущей девочки. Поэтому назвали ее просто и ясно: Нинель, оставив в имени только одного мужика. НИНЕЛЬ это был ЛЕНИН наоборот. И мягкий знак именно для мягкости.

Когда дом был полностью готов, заехала Роза. Не на постоянной основе. Она на даче жила наездами и оставалась там неделями, пока стояла хорошая погода. Как только погода портилась, сразу торопилась домой, словно боялась расклеиться и пойти трещинами от излишней влажности. Новая сыновья дача ее радовала – дышать свежим воздухом она любила. Это было намного полезнее, чем помогать с внуками, но и внуками, конечно, тоже занималась. Неспешно ходила, заложив руки за спину, как маститый писатель, по тихим переделкинским улицам, покрикивала на внуков, которые по одному вели себя вполне пристойно, а собравшись в стаю, представляли угрозу обществу и всему живому вокруг. Чинно здоровалась с настоящими писателями, заговаривала с их женами и знакомила с внуками. В общем, совершая моцион, занималась активной светской жизнью.

Дни медленно перетекали из вторника в среду, из лета в осень, из дождя в снег. Все так же приходили, а вернее приезжали, гости, но уже не так многочисленно и неожиданно, как раньше, в Москве. На дни рождения теперь уже дарили продукты – двести грамм сыра, например, очень хороший подарок, или связку из нескольких рулонов туалетной бумаги. Катя с Лиской бегали в сезон на Неясную поляну рядом с пастернаковским домом воровать кукурузу и прятались в ее высоких стеблях, чтоб никто не засек, когда мимо проезжала машина. Потом варили и поджаривали ее на углях без масла – это был настоящий праздник для всей семьи! Внизу девственно чистого холодильника, соскучившегося по настоящим продуктам, лежали черные, в язвах, картофелины, пара яиц, остатки подаренного кем-то сыра и просроченные сливки, которые все равно шли в готовку. И майонез, это была главная продовольственная валюта!

Лебединый океан

Так на даче нервно пересидели превращение одной страны в другую – Союз Советских Социалистических Республик в один миг стал Российской Федерацией. Роберт не выключал телевизор ни днем ни ночью, вбирая в себя скудные новости и перерабатывая их в стихи. Страдал, безумно страдал, понять, что происходит, было довольно сложно. Сидеть на даче и быть оторванным от информации было физически невыносимо.

В те августовские дни по Минскому шоссе из Таманской дивизии мимо Переделкина на Москву ехали танки, гул которых, даже скорее не гул, а низкочастотное землетрясение, явственно чувствовалось в доме даже при закрытых окнах. По телевизору в те дни показывали одну передачу – нескончаемый балет «Лебединое озеро» и иногда короткие выпуски новостей, в которых ничего не объяснялось, своеобразные новости ни о чем. После выпуска снова начинался все тот же мрачный балет про лебедей, долгий, занудный, в четырех картинах и двух актах. Озеро постепенно растекалось в море и грозило превратиться в «Лебединый океан».

Этот балет для советских людей всегда был тревожным сигналом. Первые же его такты настораживали, и независимо от того, в каком настроении находился человек, в жилах начинала стыть кровь. Как единый сигнал опасности, балет «Лебединое озеро» моментально вселял волнение и растерянность, такая уж за годы закрепилась привычка. Когда умер Брежнев, передавали «Лебединое озеро». Когда умер Андропов, в телевизоре танцевали все те же Зигфриды и Одетты. Да и когда умер Черненко, Чайковский с улыбкой слушал с небес свое похоронное детище. А путч сделал все, чтобы и старика Чайковского, и балет «Лебединое озеро» люто возненавидели. Одинаковые девушки в белых пачках бегали по сцене, стуча пуантами и изображая лебедей, три дня подряд, не переставая и не уставая. И как только Одетта и Зигфрид в самом конце балета давали клятву вечной любви друг другу и радостно встречали первые лучи восходящего солнца, шла короткая отбивка с титрами, и начиналось все по новой – из оркестровой ямы доносилась печальная мелодия гобоя, перерастающая, как говорится, в тревожную, с гулом литавр и тромбонов. И снова-здорово: совершеннолетие принца Зигфрида, охота на лебедей или до лебедей, красавица Одетта, затерявшаяся среди девушек-птиц, которой принц признается в любви. А дома ждет на смотрины мама – пора жениться! Появляется Одиллия с папой, злым волшебником, принц в восторге от Одиллии, и черт с ней, с клятвой, данной на пруду какой-то птичке! Потом раскаяние, он же принц все-таки, кровь-то голубая. Битва со злым волшебником. Победа. Любовь торжествует. Как-то так, в таком порядке. И да, самое любимое советским народом – танец маленьких лебедей, которые вчетвером, не в силах оторваться друг от друга, игриво прыгают по сцене. И снова гобои, тромбоны и нежная мелодия томления Одетты. И так три дня подряд!

Новости по ТВ. Август 1991 года

Три полноценных, сука, дня!

И без подробностей, скупо, в шесть утра в новостях наврали, что Горбачев заболел и не может исполнять обязанности президента. Их может исполнять некто Янаев. Роберт слушал и курил одну сигарету за другой. Москва была перекрыта – чрезвычайное положение, комендантский час. Повсюду стояли танки и толпились люди. И снова балет.

– Ты хоть бы натощак не курил, Робонька, мы ж с тобой договаривались, натощак нельзя, – Алена понимала, что эти слова услышаны не будут, хотя, может, и будут, но бесполезно ждать результата.

– А это не натощак, Аленушка, я еще не ложился, значит, вчерашний день еще не кончился, – на полном