Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

серьезе ответил Роберт. – Янаев… Откуда взялся этот Янаев… Кто это вообще?

– Поспи часок, все равно ничего пока не узнаем, поспи, загонишь себя совсем, – Алена видела, как изменился Роберт за эти сутки.

А врач просил не нервничать… Много этот врач понимает… Как можно не нервничать, когда так страшно…

Зато из-под пера летели стихи.

Как живешь ты, великая Родина Страха?

Сколько раз ты на страхе

Возрождалась из праха!..

Мы учились бояться еще до рожденья.

Страх державный

Выращивался, как растенье.

И крутые овчарки от ветра шалели,

Охраняя

Колымские оранжереи…

И лежала Сибирь, как вселенская плаха,

И дрожала земля от всеобщего страха.

Мы о нем даже в собственных мыслях молчали,

И таскали его, будто горб, за плечами.

Был он в наших мечтах и надеждах далеких.

В доме вместо тепла.

Вместо воздуха – в легких!

Он хозяином был.

Он жирел, сатанея…

Страшно то, что без страха

Мне

Гораздо страшнее.

И следом еще:

Помогите мне, стихи!

Так случилось почему-то:

На душе

Темно и смутно.

Помогите мне,

Стихи.

Слышать больно.

Думать больно.

В этот день и в этот час

Я —

Не верующий в Бога —

Помощи прошу у вас.

Помогите мне,

Стихи,

В это самое мгновенье

Выдержать,

Не впасть в неверье.

Помогите мне,

Стихи.

Вы не уходите прочь,

Помогите, заклинаю!

Чем?

А я и сам не знаю,

Чем вы можете

Помочь.

Разделите эту боль,

Научите с ней расстаться.

Помогите мне

Остаться

До конца

Самим собой.

Выплыть.

Встать на берегу,

Снова

Голос

Обретая.

Помогите…

И тогда я

Сам

Кому-то помогу.

Стихи действительно помогали, и прежде всего самому Роберту. Он жил стихами, да и не только он. Алена каждый раз, как муж спускался со второго этажа, вопросительно смотрела на него – почитаешь? Этот вопрос был во взгляде, вслух она его не произносила, знала, будет что – почитает. Ждала не только потому, что стихи в этой новой его жизни взлетели еще выше и были действительно прекрасны, а и потому, что если он писал, значит, был в силах и в относительном здоровье. Но… в каждом стихотворении он так или иначе прощался. Все время. Постоянно. Словно был одержим уходом. И иногда прощался очень откровенно…

Ах, как мы привыкли шагать

от несчастья к несчастью…

Мои дорогие, мои бесконечно родные,

прощайте!

Родные мои, дорогие мои, золотые,

останьтесь, прошу вас,

побудьте опять молодыми!

Не каньте беззвучно в бездонной

российской общаге.

Живите. Прощайте…

Тот край, где я нехотя скроюсь,

                  отсюда не виден.

Простите меня, если я хоть кого-то обидел!

Целую глаза ваши.

Тихо молю о пощаде.

Мои дорогие. Мои золотые.

Прощайте!..

Постичь я пытался безумных

                  событий причинность.

В душе угадал…

Да не все на бумаге случилось.

* * *

Никому из нас не жить повторно.

Мысли о бессмертье —

суета.

Миг однажды грянет,

за которым —

ослепительная темнота…

Из того, что довелось мне сделать,

Выдохнуть случайно довелось,

может, наберется строчек десять…

Хорошо бы,

если б набралось.

В комнате повисла долгая пауза. Алена держала в дрожащих пальцах сигарету и пряталась за ее дымовой завесой, не смея поднять полные слез глаза.

– Пап, зачем ты нам это читаешь, – не выдержала Катя. – Это же невозможно слушать, так нельзя, это неправильно… Хотя бы мамку пожалей!

Слезы полились из ее глаз тоже, она закрыла лицо руками и заплакала, как маленькая девочка, горько-горько. Мама подошла к ней и крепко обняла. Обе они лили горючие слезы и обе чувствовали причину этих слез. Им казалось, что это так несправедливо: после нескольких лет хождения по мукам все равно не поверить, что все страшное уже позади, и в каждом стихотворении с ними прощаться.

– Девочки мои родные, – Роберт навис над ними и тоже обнял обеих, нежно и спасительно, словно защищая от их горьких мыслей.

Алена уткнулась ему в плечо и всхлипнула. Катя спрятала голову под родительское крыло и почувствовала себя одновременно очень счастливой и безумно несчастной.

– Девочки мои, – повторил Роберт, прижав их посильнее, – что же я могу сделать? Пишу, что пишется, внутри удержать такое не в силах. Хотите не хотите, готовлю вас, все равно этого не избежать, я это уже давно понял и принял. Опухоли нет, а предчувствие смерти осталось, засело глубоко, не выковырять. Не писать не могу – извините. Не читать вам не могу – тоже извините… Вот и поскуливаю… Жизнь идет быстрее, чем мы живем, вот и переписываю ее на бумагу, чтобы что-то осталось.

Так и стояли они одним единым существом, вросшие друг в друга и пропитанные друг другом, а как могло быть иначе? Девочки, чуть успокоившись, перестали всхлипывать и даже нашли в себе силы улыбнуться: ведь их любимый человек – вот он! – стоял перед ними, и надо было радоваться именно этому, жить этой минутой, а не думать, что станет когда-то потом.

То нахлынет боль, то отпустит боль, —

отчего болит,

сам не знаю я…

Песни главные

есть в судьбе любой:

колыбельная,

поминальная…

Колыбельную

я забыть успел,

только помню то, что она была!

Пела мама мне,

словно ангел пел,

и хотелось жить от её тепла…

Снова быть зиме, а потом весне,

И восходит вновь солнце рыжее…

Поминальная,

не спеши ко мне!

Всё равно тебя

не услышу я…

То нахлынет боль, то отпустит боль, —

отчего болит,

сам не знаю я…

Песни главные есть в судьбе любой:

Не спеши ко мне, поминальная!

Пионы на юбилей

Приближался юбилей Роберта. Шестьдесят лет. Ко дню его рождения вдоль дорожки, ведущей к