Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

он знал, что просто так, без дела, бегать наверх нельзя, когда там работает Роба, – бросился выполнять бабушкину просьбу. Алена, Катя, Лиска и маленький Митя сели вокруг накрытого старыми голландцами стола и даже не включили люстру, чтобы не портить картинку: свет из окошка, естественный, с примесью солнца, продирающегося сквозь переделкинский лес, художественно освещал то, что было так тщательно и мастерски разложено. Такому натюрморту действительно мог позавидовать любой художник, и не только старый голландский. Мешали разве что помидоры, которые в старину считались ядовитыми и не могли лежать на столе среди съестного, но они были так, для усиления впечатления. Все ждали молча, притаившись, изредка сглатывая слюну и вдыхая будоражащие ароматы.

Раздались шаги на лестнице, и разгоряченный от возбуждения Лешка за руку ввел в гостиную деда. Роберт замер, увидев эту роскошную картину, вдохнул полной грудью плотный копченый воздух, который висел в комнате, и сел, тоже молча, на свое место. Вынул из полупустой пачки сигарету и долго, прищурившись, чиркал старой зажигалкой, которую все время грозился выкинуть. Наконец прикурил. Помолчал, оглядывая стол и задерживая взгляд то на одном блюде, то на другом. Потом тихо произнес:

– Дожили…

Дедушка с веселым внуком Лешей

Да, дожили… Дожили не до такого роскошного стола, а до того времени, когда такой стол был в редкость. Дожили до того, что он сам не мог себе такой позволить даже на день рождения – дожили, в общем…

– Спасибо, девочки мои…

Видно было, что Роберт сильно расстроился, увидев все это великолепие. Хотя всеми силами хотели его порадовать. Посидели, помолчали, как на поминках по всем этим карбонатам, стерлядкам и миногам. Молчали даже дети, чувствуя внутреннее напряжение взрослых. Но тут в калитку позвонили: приехала машина от Иосифа Кобба, который Алену на этот раз предупредил, так и сказал: «Привезут от меня гуманитарную помощь», – и весело хохотнул. Машина приехала – полная выпивки, фруктов и сигарет – самый полезный подарок! Катя побежала открывать, а Роберт стряхнул с себя уныние и, тяжело поднявшись, пошел к себе в кабинет.

Народа на день рождения было в этот раз не так много, как обычно, кто-то не смог, многих просто уже не позвали – на огромные толпы гостей по-настоящему не было сил, все растратили. Да и настроение было другим. Но Алена твердо решила день рождения Роберта во что бы то ни стало праздновать. Праздновать – и все тут! «Нужно воспрять, застоялись мы, нужно, обязательно», – сказала. Роберт не сопротивлялся, ему было чем похвастаться – стихов накопилось вдоволь.

Когда на десерт осталось только вынести традиционный семейный клубничный торт, а все остальное было радостно съето и подвыпито, гости по традиции сели вокруг стола, чтобы получить самое главное – свежие, только что испеченные стихи. В течение нескольких лет в стихах был перерыв: сначала болезнь Роберта, следом операция, затем другая, долгое возвращение к жизни – не до этого было. И вот наконец появилось то, о чем сказать и чем поделиться. Роберт медленно спустился со второго этажа, прихватив с собой разрозненные, исписанные острым неровным почерком листы. Сел на свое любимое место за столом напротив телевизора, который сейчас непривычно молчал. В комнате, несмотря на большое количество народа, было тихо, лишь Лиска на кухне гремела посудой. Кто-то из гостей деликатно прикрыл дверь.

Первым делом нужно было, конечно, закурить. Роберт, прищурясь, чиркнул зажигалкой и привычно вдохнул дым. Алена сделала то же самое, словно это было сигналом к началу чтения и без сигареты стихи невозможно было воспринимать.

Наше время пока что не знает

пути своего.

Это время безумно,

тревожно

и слишком подробно…

Захотелось уйти мне в себя,

а там – никого!

Переломано все,

будто после большого погрома…

Значит, надобно заново

связывать тонкую нить.

И любое дождливое утро

встречать первозданно.

И потворствовать внукам.

И даже болезни ценить…

А заката

не ждать.

Все равно он наступит нежданно.

Раздался всеобщий вздох, словно все сидящие за столом его отрепетировали. Роберт опомниться не дал, продолжил:

За датою – дата.

Простой человеческий путь…

Все больше

«Когда-то».

Все меньше

«Когда-нибудь».

Погода внезапна,

Но к людям, как прежде, добра.

Все крохотней «Завтра».

И все необъятней

«Вчера».

Найти бы опору

Для этой предзимней поры.

Как долго мы —

В гору.

За что же так быстро —

С горы?!

Остаток терпенья

Колотится в левом боку…

Все реже:

«Успею».

И все невозможней:

«Смогу».

И снова общий вздох, словно каждый примерял мысль на себя, снова руки, тянущиеся за рюмкой, снова табачный дым, повисающий над столом…

Сначала в груди возникает надежда,

Неведомый гул посреди тишины.

Хоть строки

Еще существуют отдельно,

Они еще только наитьем слышны.

Есть эхо.

Предчувствие притяженья.

Почти что смертельное баловство…

И – точка.

И не было стихотворенья.

Была лишь попытка.

Желанье его.

Переделкинская бытовуха

Трудно было привыкнуть к постоянной дачной жизни. Наездами – это одно, ощущение путешествия бодрит, и ты радуешься всему: веселящему густому воздуху, яростным птичьим песням летними ночами, отяжелевшим от малины кустам, гнущимся к дорожке, Боньке с языком на плече и с репьями в ушах, редким звонкам в калитку и пришедшим друзьям-соседям… Даже летящим на посадку во Внуково самолетам и проезжающим по нервам электричкам все равно радуешься. А постоянная оседлая переделкинская жизнь сильно отличалась от кочевой и поначалу тяготила.

С продуктами было сложно. Сложно было и в Москве, но так сильно там это не чувствовалось. Магазинов здесь поблизости не было, не то что в городе. Один, утлый, маленький, обросший сиренью и пропахший плесенью пополам с людским разочарованием – у самого пруда, другой, с вечными алкашами, полулежащими у входа, – на станции Переделкино. Изредка среди алкашей сидели бабушки и торговали чем-то своим, кровным, дачным: медовыми яблочками, подсоленными семечками, корявой клубничкой в сезон или даже таранькой, неизвестно откуда тут взявшейся. Пока обе эти точки обойдешь в надежде хоть что-то урвать, полдня уйдет, да и вернешься с какой-то чепухой, а то и вовсе пустой.

Область снабжали