Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Переезд в Переделкино

Роберт привыкал к новой жизни. Видно было, что ему физически тяжело, что нужно время, еще и еще. Он почти никуда не ходил, но с каким-то остервенелым желанием и упорством работал. В любое время, иногда даже ночью, был слышен стук пишущей машинки, а запах курева в его кабинете не проветривался никогда. Он звал Алену и читал ей стихи:

Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле.

Что-то я делал не так;

извините:

жил я впервые на этой земле.

Я ее только теперь ощущаю.

К ней припадаю.

И ею клянусь…

И по-другому прожить обещаю.

Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.

Алена замолкала и закуривала, потупив глаза, смотреть в такие минуты на мужа она физически не могла. Мрачнела. Стихи почти физически ранили, по коже бежали мурашки. Она понимала, что его страх от всего пережитого стал его вдохновением. Она чувствовала, что после такой тяжелейшей болезни и операции он перешел уже в другой разряд людей – тех, кто был на грани, кто вернулся, кто знает и чувствует намного больше людей обычных. И стихи его были, все как на подбор, нутряные, наболевшие, разъедающие душу, те, которые невозможно было не выпустить наружу, иначе просто разорвет.

Он стоит перед Кремлем.

А потом,

вздохнув глубоко,

шепчет он Отцу и Богу:

«Прикажи… И мы умрем!..»

Бдительный, полуголодный,

молодой, знакомый мне, —

он живет в стране свободной,

самой радостной стране!

Любит детство вспоминать.

Каждый день ему – награда.

Знает то, что надо знать.

Ровно столько, сколько надо.

С ходу он вступает в спор,

как-то сразу сатанея.

Даже собственным сомненьям

он готов давать отпор.

Жить он хочет не напрасно,

он поклялся жить в борьбе.

Все ему предельно ясно

в этом мире и в себе.

Проклял он врагов народа.

Верит, что вокруг друзья.

Счастлив!..

…А ведь это я —

пятьдесят второго года».

Он писал и писал, прозревая с каждым днем и не останавливаясь, словно в голове его, измученной и израненной, был бесконечный запас этих стихов, страшных, удивляющих и очень честных. Словно кто-то придерживал его до поры, а тут взял и открыл какой-то тайный портал.

А нам откапывать живых,

по стуку сердца находя,

из-под гранитно-вековых

обломков

статуи Вождя.

Из-под обрушившихся фраз,

не означавших ничего.

И слышать:

– Не спасайте нас!

Умрем мы

с именем Его!..

Откапывать из-под вранья.

И плакать.

И кричать во тьму:

– Дай руку!..

– Вам не верю я!

А верю

одному Ему!..

– Вот факты!..

– Я плюю на них

от имени всего полка!!!

А нам

откапывать живых.

Еще живых.

Живых пока.

А нам

детей недармовых

своею болью убеждать.

И вновь

откапывать живых.

Чтобы самим живыми

стать.

После ухода Лидки жить на Горького стало невмоготу. Чего там говорить, все были взрослые, вполне разумные, не темные какие-то, но Лидка не отпускала. То ли она не отпускала, то ли ее не отпускали, поди разбери. То слышалось что-то, то чудилось. Через неделю после ее ухода все ее цикламены, как по команде, засохли, хотя Валентина старалась, поливала, как и при Лидке. Дверь к ней в комнату вслед за цикламенами тоже рассохлась и перестала плотно закрываться, как бы приглашая зайти. Лампочки в ее люстре гасли почти сразу, как только их вкручивали. Но никто в этом злой силы не искал, все было довольно буднично и обыденно, время, видимо, пришло и цикламенам, и двери, а лампочки, похоже, были из неудачной партии. Просто случилось это как-то кучно, чем домашних слегка насторожило. Это была первая причина.

Вторая была более странная: в длинном узком дворе дома на улице Горького, где жили Крещенские, практически в ста метрах от Моссовета, уверенно обосновались проститутки, которые выстраивались перед клиентом в шеренгу во главе со своей мамкой, как старшеклассницы перед физруком. Они стояли чуть ли не по росту в свете фар от тачки очередного подвыпившего и жаждущего утех джентльмена. «Давай вот эту!» – командовал он мамке и, выпив для храбрости глоток спирта или чего там у нее было под рукой, девчушка в дырявых колготках в сеточку, мини-юбке и блузке, обязательно с люрексом, бесстрашно запархивала в чужую машину, которая скрывалась за поворотом. Остальные дамы снова усаживались, как дворовые старушки, на лавку у подъезда и ждали своего очередного принца, желательно на белой иномарке. Иногда раздавались взрывы хохота, всхлипы и причитания – бойцы вспоминали минувшие дни. Довольно часто их гоняли со двора, но, бывало, милиционеры и сами интересовались товаром, воровато договаривались с мамками и, похотливо похохатывая, выбирали себе жертву любви.

Проходить мимо них было всегда противно, они вечно все комментировали:

– О, дама с собачкой! Присоединяйся! Денег заработаешь кучу! Прям на выбор – кому дама, кому собачка! – и взрыв хохота.

А куда было деваться, Боньке все равно надо было гулять. Вот Катя и шла мимо них, как сквозь строй, сторонясь и опуская глаза, – другого пути со двора не было. Уже и узнавать кое-кого среди дев научилась по одежке – она менялась редко и была как проститучья спецформа: нелепая, оголяющая, но обязательно где-нибудь поблескивающая. Крещенские уже не надеялись, что их двор когда-нибудь освободят от половых захватчиц, но в один прекрасный день на въезд поставили шлагбаум, повсеместно началось такое шлагбаумно-приватизационное время, и девочки исчезли – клиентам просто некуда было подъезжать. Это была вторая причина отъезда.

В любимом Переделкино

А третья – и самая, пожалуй, важная – не на что стало жить. Часть накопленного ухнуло в павловскую реформу в начале девяносто первого, остальное пошло на операцию и выздоровление. Выход нашелся сам собой, хотя его никто не искал. В подъезде, когда лифтерша отвлеклась, кто-то успел повесить объявление, что семья иностранцев с удовольствием снимет квартиру в этом доме, порядок, мол, гарантируют, деньги дают немалые. И предложение это, как зараза, зародило у Крещенских мечту сдать жилплощадь и съехать на дачу в