Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

– Ну на тебе, такое выкинуть! Взяла и умерла посреди полного благополучия! – Принц хлопнул себя по коленям.

– Толечка, ты же понимаешь, что она болела…

– Ожидаемая неожиданная смерть… Знаю, она жила на износ… У нее была до ужаса большая душа… Она всех любила… Слишком любила. Вас боготворила… Подруг своих… Меня, дурака старого… Как такое большое сердце могло помещаться в этом хрупком теле? Как?

– Что же делать, Толечка… Даже ушедшее счастье счастьем остается, ведь так? Я себя тоже, как могу, утешаю… Наверное, там неплохо, раз еще никто оттуда не возвращался, как думаешь? Да и потом мы будем помнить ее. Ты будешь помнить ее. Она все равно с нами. И мы так же, как и раньше, продолжаем ее любить, хотя никогда больше не увидим.

Плечи Анатолия затряслись, он начал плакать плечами.

– Никогда… – это очень долгое слово… Никогда, – снова повторил он. – Мне кажется, что я уже неделю как исчезаю, вязну где-то. Раньше крылышками, как бабочка, бяк-бяк-бяк-бяк, помнишь, как Миронов пел? А сейчас словно этими крылышками в масло попал, не вздохнуть не выдохнуть и точно уж не подняться… Это не объяснить, никак не объяснить… Кусочек сердца отщипнули… Потом еще и еще. Она просто была частью меня, или я частью ее… Попала тогда в меня, как камень в окошко… И все, и готов… Никто и никогда даже близко не мог с ней сравниться. – Принц вытер испарину на лбу, отцепился от своей авоськи и сбросил наконец пальто. – Она везде старалась найти чудеса и всегда их находила… Такая была, особая! И так с нами поступить… Бросить нас… Это же несправедливо!

Толя поднял одну из бутылок и мастерски ее открыл. По ходу передумал, видимо, что-то вспомнив, заткнул только что открытую водку обстроганной винной пробкой и полез в холодильник.

Достал одинокую бутылку с остатками спирта «Рояль» и зачем-то встряхнул ее. Снова застыл, тупо следя за тем, как успокаивается жидкость в стекле. Мутным взглядом посмотрел на стол, ища среди беспорядка какую-нибудь рюмку и стакан. Нашел, обрадовался. В рюмку до краев налил спирта, вылил в стакан, потом повторил.

– Толечка, может, сейчас пить не стоит? Давай до дому подождем, – жалобно попросила Алена.

– Не бойся, девочка, своими ногами дойду, не бойся… – Принц посмотрел на нее мятыми глазами, оперся о раковину и налил в рюмку, чуть спустив холодную, воды из-под крана, сразу выплеснув ее в стакан со спиртом. Потом еще и еще. Жидкость в стакане помутнела, побелела, приобретя легкий молочный оттенок. Принц по-отечески ласково закрыл стакан ладошкой и шмыгнул носом.

– Вот, учись, девочка: на две части спирта три части воды – и один в один! Теплая только получается, видимо, реакция тепло дает… Но мы и теплую за упокой, ничего… Я тут на днях чистый спирт поджег, вспомнил, как мы в молодости… но сноровка уже не та… Хорошо хоть дом не спалил, но харю опалил… Зато протрезвел в миг, – потом посмотрел на водку с сожалением. – Жаль, бутылек уже открыл, но ничего, выветриться не успеет, – ухмыльнулся он. – Аллуся, тебе налить? Мамочку помянуть… – он стал искать чистую тару, но все на кухне было загажено. А идти за еще одной рюмкой в гостиную не было сил.

– Толечка, давай-ка поедем уже. Там дома и выпьем. Пойдем, оставь все как есть.

Катя уже успела хоть как-то прибраться в прихожей и гостиной и даже полила цветы, совсем заброшенные и начавшие чахнуть. Подошла, подала ему упавшее на пол запачканное пальто. Толя не сопротивлялся. Он давно привык, что им управляют. Сначала Лидка, с юморком, но добродушно, немного по-хозяйски, но деликатно и со всей своей любовью, Толя это чувствовал. Теперь вот Аллуся и Катенька, Лидкина кровь. А сопротивляться не было желания – зачем? Где ему могло быть лучше, кроме как рядом с этим родными людьми, в этой любимой семье?

– Я тебе в своей комнате постелю, а сама у Робочки лягу, – предупредила Алла, как только они вошли в квартиру.

– Нет, даже не думай, я у Лидочки буду, на ее кровати… Это ж мне в утешение… – сказал Толя и, не раздеваясь, прошел к ней в комнату, будто надеялся ее там увидеть.

Но нет.

Кровать была аккуратно застелена, на подоконнике пышным цветом цвели цикламены, Лидкины любимые цветы, зимние, очень уж они бросались в глаза ярким пятном. В горке все так же кучно стояла красивая старинная посуда, разномастная, но породистая, купленная просто потому, что понравилась. Статуэтка Улановой в обористой пачке в образе умирающего лебедя, который еще не умер, но вот-вот… И большой шкаф красного дерева с коробками наверху, и фотографии на стенах, и диван с креслами, и стол, за которым они просиживали долгие часы, – все было на своих местах.

Принц снова захлюпал.

– Я здесь буду, Аллуся, ладно? Я здесь буду. Можно, посижу сейчас? Можно? – он спрашивал, словно просил о чем-то невозможном или постыдном, и в словах его чувствовалась некая грусть от неправильно прожитой жизни.

– Конечно, Толечка, располагайся, ты у себя дома.

Алена вышла из комнаты, плотно закрыв дверь, а Толя остался стоять в пальто у окна, совсем все-таки до конца не веря, что Лидка больше в эту комнату никогда не войдет. И пусть говорят, что время лечит, пусть, но не в его случае. У времени просто не будет разбега, чтобы его вылечить. Он так и доживет положенный ему срок, не приходя в сознание, предпочитая жить прошлым, где уютно, просто и обескураживающе прекрасно с веселой, молодой и доброй Лидкой.

В этот момент он вдруг понял, что абсолютно одинок. И хоть он всегда жил один, одиночества никогда не ощущал. Наверное, благодаря ей. Ведь одиночество – это когда некому себя отдать. А рядом всегда была любимая Лидка.

Очень значимый человек ушел из семьи, очень нужный и важный, это ощущали все. Даже Бонька почуял это – поменял место, где обычно спал. Он больше не подходил к своему коврику, а укладывался у Лидкиной двери в коридоре, не то охраняя ее дух, не то ожидая, что она может вернуться. Хотя нет, собаки же все прекрасно чувствуют. Бонька знал, что хозяйки он уже не дождется, что увидятся они не сразу, а когда-то и очень далеко отсюда. Но тем не менее на всякий случай спал у ее двери, и когда Катя понимающе перенесла коврик на выбранное им новое место, с радостью его занял.