Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

по вашему рецепту! В муке! С корочкой! Или вы уже снова чайку хотите? Скипятить? – и Валентина, не дожидаясь ответа, пошла ставить чайник. Была она вполне добропорядочной, хоть и с небольшой хитрожопинкой, и очень даже правильно относилась к Лидкиному состоянию – со здоровым пренебрежением: не помнит – повторим, не понимает – объясним, забыла – напомним. И никаких сюсюканий, заискиваний и слишком активной заботы, все просто и по существу.

Удостоверившись, что Валентина скрылась за дверью, Лидка с заговорщицким видом стала шептать Кате на ухо:

– Не верь ни единому ее слову! Меня здесь вообще не кормят! Все едят, а мне не дают! Вон, мужик, в очочках такой, плюгавенький, ходит к Валентине, а делает вид, что ко мне – Лидочка, Лидочка… – Лидка аж скривилась, изображая свое к нему отношение и трагически взмахнула руками. – Приходит все время, ну чуть ли не каждый день! И сразу на кухню, эдакий мозгоклюй… Сам никакущий, лицо в возрастных ухабах, а жопа такая, что б уж лучше он передом уходил! – и она игриво хохотнула.

– Лидия Яковлевна, это ж ваш Анатолий! – донесся с кухни голос Валентины. – Он же вас навещает! Волнуется, переживает. А вы о нем так…

– Анатолий… – задумчиво повторила Лидка. – Знаем мы этих Анатолиев и эти переживания! Придет, сядет на мое место, все сметет со стола, и поминай как звали до следующего раза! Главное – нажраться! И забота у него такая приторная, тьфу! – она снова на секунду замолкла и задумалась: – Порой мне интересно, как развернулись бы события, если бы я приняла тогда другое решение…

– Ты о чем это? – поинтересовалась Катя.

Лидка, прервав свои мысли, повернулась к ней и внимательно посмотрела на внучку.

– Так, ничего…Ты знаешь, у меня в голове какие-то мусорные баки, и все туда скидывается. Я уже давно не хозяйка своей памяти, – спокойно заключила она. – Удивительно.

Валентина принесла чай с печеньем и поставила перед Лидкой.

– А где пряники? Были же пряники! Или овсяные печенья… Кто съел? – голос ее в секунду изменился, став капризным и требовательным.

Валентина удивленно на нее посмотрела и промолчала, лишь разведя руками.

– Давай лучше посмотрим, что я тебе привезла, – Катя начала доставать из большой сумки аккуратно сложенные продукты. Первым делом Лидкин любимый шоколад, «Тоблерон», огромную плитку, похожую на дубину. Лидка взяла его в руку и, резко взмахнув, подняла, как саблю, над головой. Полюбовалась им там, в вышине, и ласково сказала:

– Домой себе заберу, и херушки кто его у меня отнимет! Хе-руш-ки!

– А сыра тебе порезать? Попробуй, тут столько всего!.. – Катя вынула хорошенько запакованный небольшой плетеный подносик, покрытый виноградными листьями, на котором тесненько лежали пачки сыра разной формы: круглый камамбер из Нормандии, овальный «Caprice des Dieux», лоснящийся ломоть вонючего рокфора, треугольный, с заостренным концом бри и оранжевый круг реблошона, запах которого интеллигентно называют «пикантным», но нет, он неприлично резкий и невольно вызывающий на лице гримасу отвращения, переходящую в судороги.

Лидка сразу оживилась, мгновенно забыла про огромную плитку шоколада, положила ее к себе на колени и с детским удивлением стала рассматривать поднос с сырами:

– Ишь… Как пахнет-то… Они туда чего добавляют… для такого драматического запаха?..

Катины дни в Москве были расписаны по минутам. До следующего отъезда, а билеты в Париж были уже заказаны в Союзе писателей, оставалось не так уж и много, но дел предстояло переделать выше крыши. И по врачам с сыновьями сходить, и справки всякие взять, и дома похозяйничать, хоть там царствовала свекровь, и мужу внимание уделить, и за Лидкой понаблюдать. С родителями созванивались почти каждый вечер, но каких-то заметных улучшений у папы не наблюдалось. Роберт пока лежал, но физиотерапевт приходил с ним ежедневно заниматься. Какие-то движения уже получались, но дело шло туговато.

Лиска торопилась обратно в университет, хоть ее там, конечно, и прикрывали, но вечно это не мог делать даже декан, Робин друг, который понимал всю сложность ситуации и особо не роптал, просто намекал, что три недели отсутствия – это слишком долго, чтобы объяснить преподавателям причину отсутствия Елизаветы Крещенской перед самой сессией. В общем, время у Катерины в Москве пролетело в считаные мгновения.

Маленькие победы

И вот Катя, не подумав даже заехать в «представительскую» квартиру, примчалась из аэропорта Шарль-де-Голль в больницу прямо с чемоданом. Оставила его внизу в гардеробе, а сама через две ступеньки помчалась к папе на этаж. Бежала быстро, словно за ней гнались все парижские маньяки! Мимо тележки с чистым бельем, мимо лучезарно улыбающегося и машущего рукой медбрата Мишеля, который хотел по-человечески поздороваться с этой странной русской, но только рассмеялся, так и махнув Кате вслед, мимо какой-то старушки в инвалидном кресле, мимо мамы с папой… Катя промчалась мимо Робы, который вышел ее встречать, опираясь на Алену с Лиской, как на костыли! Он шел гордо, совсем не сгибаясь, шел во весь свой немалый человеческий рост!

Господи, какое это было счастье! Солнце изо всех сил било в окна коридора, освещая это маленькое семейное счастье, которое воспринималось как настоящее счастье, наверное, только ими – родителями и двумя дочками, но зато было абсолютно осязаемым, реальным! Худющий, бритый наголо, со свежим шрамом через весь череп, с глубоко запавшими глазами, Роберт был самым красивым на свете, и никто не мог бы с ним сравниться!

Роба шел тяжело, сильно шаркая ногами, но шел же! Сам! Неважно, пусть с походкой еще не ладилось, но прогресс за этот месяц был налицо, порадовалась Катя про себя.

Вволю пообнимавшись со всеми, она решила все поподробней узнать у медбрата, Мишеля. Мишель был прекрасен! Он, помимо необходимых профессиональных качеств, как человек тоже более чем соответствовал своему медбратству – был услужлив, терпелив, доброжелателен и улыбчив. Улыбка, вечно обнажающая Мишелевы родные белые зубы, не сходила с его лица, он радовался всем вокруг и каждому находил доброе слово. Лет ему было за пятьдесят, он с годами чуть раздобрел, но возраст придавал ему мягкость и благородство. А какая легкая была у него рука! Про Мишеля ходила поговорка, что он может попасть в вену даже из соседней комнаты! А еще он очень любил людей, что было достаточно необычно для его работы.

Мишель сидел на своем посту и что-то записывал в журнале дежурств, но, увидев Катерину, тотчас отложил его.

– Шери, как я рад вас снова видеть! А вы обратили внимание на наши успехи? Вы видели, как мы ходим? Вы успели за нас порадоваться? – он говорил так,