Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

Реанимационная капсула была похожа на космический корабль в тот момент, когда, наконец, настало время для прыжка сквозь время и пространство, или как там еще пишут в фантастических романах. Командир заснул богатырским сном, надев специальный скафандр, а умные роботы уже подключили его ко всевозможным мониторам, чтобы следить во сне за его здоровьем. Все вокруг мигает, переливается, лампочки горят разноцветными огнями, там шуршит, тут гудит, здесь пищит – процесс идет!

Процесс и вправду шел, и сначала достаточно шустро. Через двое суток Роберта из космического корабля перевели сразу в обычную палату. Палата была как номер в гостинице – скромно, чисто, с большим окошком, выходящим в сад, и, главное, двумя кроватями. Рядом с Робертом всегда кто-то находился – Алена или Катя. Помимо внутренней необходимости остаться, обе еще знали французский, поэтому проблем с медбратьями – а работали в этом отделении в основном мужчины – не наблюдалось. Но госпиталь-то был военный, а «братья» вполне могли значиться лейтенантиками медслужбы. Каждое утро они приходили в палату, сажали месье Робер в каталку и куда-то с ветерком увозили. Когда возвращали, повязка на его голове становилась тоньше.

Сначала из-под повязки появились глаза. Это были его глаза, Робины. Катя сразу заметила, что его взгляд перестал быть таким вопросительным, как до операции. Казалось, ответ на вопрос, осталось ли еще у него время, чтоб пожить, был получен. Роберта подняли на ноги почти сразу. Пока только в прямом смысле. После операции долго залеживаться не давали. Сначала приказали встать. Или хотя бы сесть. Потом обрести равновесие, что каждый раз давалось с немыслимым трудом. Как только Роберт вставал на ноги, голова его куда-то уплывала, отрываясь от тела, словно ненадолго отлетая вместе с душой по каким-то неотложным делам, скажем, проконсультироваться в вышестоящих инстанциях, как поступать дальше. Он был едва способен дышать в эти мгновения, глаза его не моргали, а взгляд был абсолютно безмятежным и умиротворенным, будто он все знал заранее и не только то, что касалось его самого, но и всего вокруг. Эдакий земной ангел. Или небесный человек. То ли сочетались они в нем в такие минуты, то ли кто-то из них верховодил. Морская качка потихоньку утихомиривалась, волны успокаивались, рукой можно было не так крепко держаться за спинку кровати, а то и вовсе ее отпустить, но девочки были всегда рядом, это успокаивало.

Рядом были и друзья, всегда морально, а иногда и физически. Однажды посреди обычного дня дверь в палату открылась, и на пороге появился Иосиф Кобб собственной персоной. Это было так неожиданно – в парижской больнице, среди французских офицеров в пижамах и вдруг – Иосиф. Роберт сначала и глазам своим не поверил, да и сам Иосиф Роберта не сразу признал – тот был бритый, с огромным пластырем через весь лоб, худющий и изможденный, но глаза – глаза смотрели по-Крещенски прямо и радостно. А еще Кобб увидел, как по щеке Роберта медленно потекла слеза, которую тот, видимо, никак не мог сдержать…

– Старик… не ожидал… – слова тоже находились с трудом, а если и находились, то застревали в горле.

– Робик, дорогой мой, как я рад! Какое счастье, что я тебя наконец увидел! – Иосиф оставил тяжелые сумки с продуктами – а он никогда не появлялся с пустыми руками – у входа и подошел сначала к не менее удивленной Алене.

– Я уже и не был уверен, что когда-нибудь тебя увижу, ни тебя, ни кого-нибудь еще… – тихо произнес Роберт.

– Это все в прошлом, – забасил Иосиф. – Так ты мог думать до операции! Сейчас все иначе! Голову тебе почистили, весь мусор вынули, теперь заживешь!

– Ну, мусора в голове еще прилично осталось, не сомневайся, – попытался пошутить Роберт. – Иногда вылезает на бумагу, но пока нечитабельно. Зато я понял, что ни к чему нельзя привыкать – все временно.

– Да ладно тебе, что за настроение? – Алена решила подбодрить мужа. – Дай немного времени, и все наладится.

– Наладится… Наверное… Хотя время ничего не налаживает и ничему не учит – оно просто уходит вместе с тем, что было…

Да, настрой поначалу у Роберта был не очень. Он уже не с того угла смотрел на мир, с которого видел его раньше. Что-то, видимо, происходит с человеком, когда в прямом смысле обнажают его мысли, копошатся в мозгах, выискивая изъян.

Как только врачи разрешили, отправились в Москву. Но дела шли плохо, и стало ясно, что нужно будет снова возвращаться в больничный Париж. Роба почти не мог ходить, жаловался на то, что ноги прилипали к полу. Первый шаг удавался ему с огромным трудом, видно было, как тщательно он морально готовится, чтобы его сделать. Походка кардинально изменилась, стала стариковской, шаркающей, совсем неустойчивой. Стоило ему во время ходьбы чуть повернуть голову, его сразу вело и он хватался за стенку, чуть ли не падая. Реакции его стали замедленными, словно в фильме, который включили не на той скорости. Сказали, послеоперационная реакция – повысилось внутримозговое давление. Сильно повысилось. Нужно было срочно возвращаться туда, где делали операцию. Денег уже ни на что не хватало – все накопленное испарилось в реформу, и где брать деньги на поездку, никто не понимал. Катя бегала по инстанциям, узнавала, как можно снять во Внешторгбанке отцовские гонорары за книжки и выступления, то есть те деньги, которые многие десятилетия накапливались там с заграничных поездок, но сделать с ними ничего было нельзя. Ни потратить, ни перевести в рубли, все сразу считалось валютными махинациями, а это было уже очень серьезно – статья восемьдесят восемь, называемая в народе «бабочка», за которую в лучшем случае можно было сесть на три года, а в худшем – пойти под расстрел.

Но можно было хоть как-то попытаться выпросить отцовы деньги, потянуть с помощью друзей за необходимые ниточки и приложить к письму все справки о состоянии отцовского здоровья.

«Уважаемый!

Обращаемся к вам, как к последней надежде. Мой отец, поэт Роберт Иванович Крещенский, тяжело болен. Летом этого года он перенес операцию по поводу удаления доброкачественной опухоли мозга (менингиома). Наши французские друзья финансировали эту операцию, и она была проведена в Париже. Сейчас, спустя пять месяцев после операции, состояние папы очень усугубилось в связи с недавно перенесенным воспалением и отеком легких. Высокая температура сказалась на неврологическом состоянии. Необходима консультация и курс послеоперационной реабилитации там,