Рейс Москва – Париж - Екатерина Робертовна Рождественская

и душистые травы. Он просачивался в коридор, ошеломлял, удивлял, бил по ноздрям, и уже на подходе хотелось замедлить ход – срабатывало инстинктивное, но необъяснимое чувство опасности перед этим запахом. Нужен был глубокий вдох, прежде чем открыть дверь. А за дверью всегда все было тихо и скорбно, лишь тикали приборы и часы, отмеряющие жизнь. Все спали. Но кто-то уже не просыпался. Однажды, придя в больницу, Катя застала маму в слезах – умер один из соседей по палате.

– Понимаешь, – Алена плакала горько, словно потеряла кого-то из близких, – он умирал один! У меня на глазах! Ни врача, ни медсестры… Я взяла его за руку, он так сильно сжал ее, словно только этого и ждал, чтобы перестать мучиться и уйти. И просто перестал дышать… А руку мою не отпустил, не обмяк, мне так страшно стало… – и снова отчаянно захлюпала.

– А от чего он умер?

– А от чего они тут умирают? – вопросом на вопрос ответила мама, вытирая глаза. – От жизни. Мозговые нарушения. Совсем уже безнадежные. Тяжелые диагнозы. Видишь, почти все без сознания. Никакого будущего. Но Робочку-то мы вытащим, в этом и сомнения нет! – Алена сразу приосанилась, будто в этот самый миг решилась на что-то очень важное:

– Главное, забрать его отсюда побыстрей.

– Нам необходимо с вами посоветоваться, – сказал лечащий врач после того, как Роберт пролежал в таком овощном состоянии целый месяц. – Вчера был консилиум, на котором решили, что Роберта Ивановича необходимо перевести в шестой корпус, – и замолчал, ожидая реакции от Алены с Катей.

Шестой корпус. Про него знали все. Особенно из неврологического отделения. Это был приговор. Дорога в одну сторону. Это означало, что Роберт больше никогда из больницы не выйдет, что лечить его больше не будут, а просто на этой койке и в этом состоянии перевезут туда, в шестой корпус, подключат капельницу, которая и будет всю оставшуюся жизнь вливать в него нейролептики и транквилизаторы. Шестой корпус. Психушка ГКБ.

– Нет, мы его отсюда заберем, – спокойно ответила Алена.

Врач поднял на Алену свои лохматые брови. Странно, от такого щедрого предложения еще никто из родственников не отказывался – не мучиться с кормлениями, гигиеной и пролежнями и вообще ни о чем не думать.

– Подумайте хорошенько. Дома вам будет трудно его содержать. Прежним он уже не станет. Никогда, – врач покачал головой. – Поверьте, в шестом ему обеспечат полный уход, с ним постоянно будут заниматься. А вы станете его иногда навещать.

«Иногда навещать! Что значит иногда?» – подумала Алена. Она и не собиралась от него отходить! А в шестом корпусе с посещениями туго, только в выходные, и то часы были строго ограничены. Она упрямо мотнула головой и решила об этом даже не думать, а просто готовиться к отъезду.

В Париж

Подготовка к отъезду началась с постоянных звонков – в Союз писателей, в Париж, в МИД СССР, в министерство внешних сношений, во Внешторгбанк. И по новой – в Союз писателей, в Париж, в МИД СССР, в министерство внешних сношений, во Внешторгбанк… Нужны были деньги, нужны были визы и заграничные паспорта, а главное, нужно было додержать Роберта до спасительной операции.

Он катастрофически похудел, почти ничего не ел, просто не воспринимал еду, не мог жевать, все время как-то мелко противно подкашливал. Алик прислал из Парижа специальные питательные коктейли, которыми надо было отпаивать Робика, как он его называл:

– Алена, сначала так, а после операции пойдем вразнос! Все лучшие рестораны Парижа будут наши! Поедем в наш любимый китайский на улице 26 Июля! Закажем все меню! И столетние яйца! И утку по-пекински! Робик же так любит утку по-пекински! А потом в «Серебряную башню»! И там тоже съедим утку! И будем эти утки сравнивать! – Алик говорил на высоких тонах своим чуть хрипло-гортанным голосом, но радостно и восторженно, словно операция уже позади, и все хорошо, а впереди, в лучшем случае через день, а в худшем через недельку, им предстоит это волшебное сравнение двух восхитительных уток из китайского ресторана и классического французского. Но пока были коктейли. Тягучие и маслянистые, слегка подкрашенные и с разными вкусами – на завтрак шоколадный, на обед банановый и на ужин ванильный. По двести грамм.

– Лучше бы хоть один со вкусом шашлыка, – шутила Алена.

Все потихоньку готовились к отъезду Робочки. Алена увещевала Лидку, что они ненадолго, что как только сделают операцию – а сделают ее хорошо и быстро, вот увидишь! – они сразу же вернутся, и все будет как раньше. Лидка молча кивала и мгновенно выпускала слезы, которые бесконтрольно катились у нее из глаз, капая на застиранный и некогда яркий халатик.

– Это правильно, это хорошо, это обязательно, – кивала они и тут же спрашивала: – А как же я…

Алена начинала было объяснять, что с ней неотступно Лиска и Валя, которая все это время будет ночевать на Горького, что каждый день будет наведываться Принц, что Вера Петровна обещала приезжать, она же врач, что водитель на низком старте, который привезет-отвезет что надо, да и подруги, и Лидкины, и Аленины, и что Ленечка Ларошель обещал навещать, и Феликсы, и Вова Ревзин, и Осечка Кобб…

– Да? Зачем? – удивлялась Лидка. – Зачем мне сразу столько народу? Чем я их буду кормить? – А потом тихо спрашивала: – А кто из нас уезжает?

Скорую помощь подогнали прямо к корпусу, где лежал Роберт. Катя привезла из дома его серое пальто и вязаную кепку, тоже серую, модную, крупной вязки, которую он так любил. Его, полуспящего, одели и выкатили на воздух. Катя давно не видела его таким одетым. К больнице приехала вся семья – Катя с Алешкой, Дементий, Алена с Лидкой, Лиска. Мелкого Митьку оставили на Валентину. Темнело, пошел мелкий, колючий, весенний снегодождь. Роберт очнулся и открыл глаза. Снежинки падали ему на лицо, и он улыбался. Так странно было видеть его забытую улыбку. Все теребили его за руки, а они были невозможно холодными, о чем-то глупо шутили и незаметно плакали, чтобы он не увидел. Никто уже не верил в его возвращение…

Втроем – Роберт, Алена и Катя – отправлялись в их самый грустный Париж. Из аэропорта Шарль-де-Голль уже на привычных машинах скорой помощи помчались в больницу, Алик все устроил. В течение нескольких часов его прокрутили на всевозможных аппаратах, а рентген показал классическую пневмонию – аспирационная, уточнил врач. Какой-то малюсенький кусочек еды мог когда-то попасть в трахею, оттуда в легкие, началось воспаление, организм-то очень ослаблен. Катя вспомнила, что,