Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

старом доме лежит, – говорю. – Не поверишь, восемь лет прошло, так до сих пор стараюсь туда лишний раз не заходить, каждый раз себя заставляю… и Окуджаву почти никогда не слушаю, не могу.

Оксана подняла голову от экрана.

– Нашла я эту вашу «Терру», сейчас посмотрим, что за напасть. Сайт богато сделан, ребята не бедные, похоже. Значит, так… трассу на Рогачево они строили, очистные в Шереметьево, коттеджный поселок в Черной Грязи… Не самый крупняк, но по областным меркам вполне ничего.

– А детский сад в Лугачево? – спрашиваю.

– Нет, такого объекта здесь нет.

– Не тяните с оценщиком, – напористо сказал Жора, подытоживая разговор. – Как только эти новости дойдут до риэлторов, цены здесь сразу рухнут. Если уже не дошли.

Я решил, что хватит с меня, пожалуй, на сегодня этой темы. Не тихий семейный ужин получился, а какое-то продолжение этих слушаний, не к ночи будь помянуты.

– Я, – говорю, – вам сейчас сюжет доскажу, и хватит о грустном… суббота, в конце концов, для человека. Я бабок местных сагитировал на народное сопротивление. В протоколе записали, что мы все против, это раз, а во-вторых, создаем инициативную группу – по три представителя от четной и нечетной стороны Чехова – и начинаем войну с диким капитализмом, свившим гнездо под сенью антинародного режима. Не забудем, значит, не простим. Кто кофе, кто чай? Танька, ты десерт людям обещала? Давай тогда, отвечай за базар.

Марковичи уехали рано, у них на утро были намечены какие-то дела, даже кальвадос остался недопитым. Оксана, Андрей и Петя, решившие ночевать, пошли на второй этаж и там затеяли партию в «Монополию» – в память прошлых лет, как выразился Петя. До гостиной доносились их азартные выкрики: «Покупаю!», «Строю!», «Продаю!». Я начал было убирать со стола, но Таня меня остановила.

– Оставь, я потом все сделаю. Давай посидим спокойно пять минут. Расскажи, что там еще было.

Я сел рядом с ней.

– Ты знаешь, – говорю, – они на меня произвели сегодня впечатление, бабки эти. Когда до них доперло, что происходит, они вдруг оказались вполне молодцы, сорганизовались быстро, мы выработали план действий… просто молодцы… да там не только бабки… самый смешной – армянин один… Тебе неинтересно?

– Мне интересно, – отвечает. – И в чем план?

– Я им объяснил, что надо делать, куда писать, как соседей агитировать, как подписи собирать… они и с интернетом дружат, ну, не все, конечно.

– Бороться и искать?

Сказано было холодно, почти враждебно.

– Ну да… найти и перепрятать. А какие варианты? Если они начнут дорогу эту – прав, похоже, Жорка, нам мало не покажется. Надо бодаться… а что поделаешь в этой ситуации?

– Ничего не напоминает?

– В смысле?

– В смысле, что было уже все это – подписи, петиции, пикеты. И за Луневскую больницу боролись, и за парк на Куусинена, и против мусорного завода в Зеленограде, и за Химкинский лес – за что мы только не боролись, а результат?

– Ну не знаю… – говорю. – Луневскую больницу отстояли, между прочим, в конце концов.

– Да, отстояли! После того как пол-Москвы за нее три месяца в падучей билось! За одну вшивую больницу… Бахмину еще вспомни: какое счастье – выпустили беременную бабу, мать двоих детей, которую посадили за то, что она отказалась сдать своего начальника, вот он, триумф сил добра!

Тут ты права, думаю, тут не поспоришь…

Таня

Луневскую больницу я зря помянула, наверное.

Лет пять назад Паша набрел в интернете – в жж еще, фейсбук только-только начинался – на один текст, который произвел на него сильное впечатление, он вообще легко заводится.

Молодой парень, вполне успешный московский врач-кардиолог взял да и пошел работать в богом забытую районную больницу в Лунево, где у него была дача. И за год добился того, что тамошние бабки и деды стали помирать от инфаркта в два раза реже, чем раньше. И вот этот Михаил Артемьев рассказал, как ему это удалось сделать в той совершенно беспросветной луневской жизни, в которой предыдущий кардиолог уволился из больницы ради заработка официанта в местном ресторане. Спокойно так рассказал, без малейшего пафоса и надрыва, никаким героем себя не выставляя. И мало того, написано было просто здорово – чистым языком, с массой точно подмеченных деталей, умно, грустно, местами дико смешно.

Пашка купился на этот текст с ходу. Чехов не Чехов сказал, но русской литературе этот парень точно не чужой, а главное – за ним есть поступок. Я согласилась.

Мы поехали в Лунево, нашли этого героя и были совершенно счастливы, потому что все надежды сбылись. «Текст никогда не врет», – сказал Паша, гордый таким замечательным открытием.

Михаил Артемьев оказался парнем – ему было тридцать два – начитанным, остроумным, обаятельным. И врач он действительно был отличный. Мы посидели на приеме, посмотрели, как он разговаривает с больными – не жалея времени, терпеливо и в то же время строго, выговаривая за пьянство и курение. Тетки местные от него, конечно, млели.

После возвращения из Лунево Паша заставил прочитать эти записки всех, кто попадался под руку, – друзей, приятелей, знакомых и полузнакомых. Сам сделал большой репортаж у себя, не поленился и обзвонил все дружественные издания. Даже один федеральный канал удалось загнать в Лунево, и они сделали убогий сюжет про врача-подвижника, всей душой радеющего за свой край.

Еще Артемьевым заинтересовался серьезный денежный человек Валера Петров, с которым мы подружились когда-то во Фьюмичино, где из-за исландского вулкана просидели рядом в ожидании вылета часов восемь.

Валера занимался всем понемногу – от дорожного строительства до разработки софта, но всякий раз с большим успехом – деньги его любили, что называется. При этом он не скупясь жертвовал на любые общественные нужды.

Валера человек практичный, объяснил Паша его мотивы, он желает подстраховаться перед Страшным судом, минимизировать риски. Дурак ты, ответила я ему, – всех, у кого денег больше на три рубля, чем у тебя, считаешь циниками.

Чем посодействовать? – поинтересовался Петров, присмотревшись к нашей кампании в пользу Артемьева и Луневской больницы.

В результате через полгода в больнице закончили ремонт кардиологического отделения – такой, что местные приходили не лечиться, а посмотреть на плитку в туалете. Навезли еще аппаратуры всякой, даже сильно недешевый эхокардиограф, не говоря о новых койках, белье и куче всякого подсобного барахла, необходимого в больничном деле.

Отмечали окончание ремонта в «Пушкине» – Валера настоял на размахе. Паша чувствовал себя триумфатором: он же был первопроходцем с этим текстом артемьевским, с которого все началось, и Валеру тоже он сообразил подключить… Нет, упаси господь, вслух бы он этого ни при каких обстоятельствах, конечно, не произнес, наоборот, всячески от комплиментов и тостов в свой адрес отмахивался,