Довоенная книга - Михаил Владимирович Шевелев

Паша не любит рассуждения про то, что политика вся эта – грязь, а заниматься надо малыми делами, типа, сначала в подъезде убраться, а потом уже во двор выходить, он от них просто звереет. Вздор, говорит: можешь что-нибудь серьезное сделать – сделай, что-то малое – тоже полезно, но почему одно должно противоречить другому? Наоборот, одно из другого должно вырастать и прирастать.

Поэтому он тогда в «Пушкине» затеял с Артемьевым разговор про скорые выборы в городскую думу в Лунево и что общественная нива стоит нескошенная, а с его нынешним весом и популярностью имело бы смысл подумать о такой перспективе. Пускай, отвечал Миша, еще постоит без меня. Но Паша отступать не собирался.

Только дело оказалось вовсе не сделанным, как вскоре выяснилось.

Через неделю после окончания эпохального ремонта кардиологическое отделение в Лунево закрыли. Пришла комиссия, осталась недовольна качеством работ, не обнаружила сертификата на какие-то катетеры, зато нашла просроченные огнетушители – и все опечатала. Привет, как говорится, горячий всем малым делам и большим планам заодно.

Паша помчался в Лунево разбираться. Вернулся – рассказывает: сначала, говорит, я думал – Довлатов, потом понял – Гоголь.

Коллизия прояснилась быстро, и была она незамысловатой. Луневский мэр – бывший начальник пожарного депо – рассудил, что больница есть такой же хозяйствующий субъект, как и любое другое заведение на вверенной ему территории. А раз так, значит, должна, как все, откатить, если произвела крупные траты. Мысль о том, что траты эти были не бюджетные, а из частных денег, мэра совершенно не смутила, даже раззадорила: сами нажились – в этом он был убежден свято, – теперь делитесь. Мало того, что отделение закрыл, он еще и против Миши Артемьева обещал дело возбудить – либо за растрату, либо за мошенничество, не решил пока.

И понеслось. Луневская больница к тому времени стала местом известным и по-хорошему модным, многими ценимым. На нее охотно жертвовали, молодняк толпами ездил в Тарусу волонтерить, Миша стал завсегдатаем самых прогрессивных московских тусовок. Поэтому скандал получился полноценный.

Поднять волну в интернете по такому случаю было, понятно, несложно. Но и лучшие столичные перья не остались в стороне, решив, что раз по серьезным вопросам голос возвысить не дают – намордник мешает, то уж мелкие провинциальные сатрапы нам сейчас ответят за все сполна.

Валера Петров тоже пришел в ярость, но подошел к делу прагматично – пригнал в Лунево трех мрачных мордоворотов из своей службы безопасности, которые припарковали у ворот дома Артемьева «гелендваген» и посменно прохаживались по улице, демонстрируя, что добро оказалось с кулаками.

Крик, шум, проклятия и обвинения продолжались недели две, не давая никакого результата, – отделение стояло закрытым.

Дело решила крошечная заметка в суконной «Российской газете» – о том, что не ценят еще у нас порой кое-где на местах труд врачей-подвижников. Но это было единственное издание, которое попадало на стол к калужскому губернатору и служило ему руководством к действию. Велено было отделение открыть, подвижника оставить в покое, мэра выгнать взашей, а сменщику его поставить ясную задачу – чтобы впредь в городе было тихо. Артемьев отправился принимать больных, московские болельщики Луневской больницы отпраздновали победу и занялись своими делами, всё успокоилось.

Павел

Луневскую больницу спасла, конечно, Таня. И знал об этом только я. Ее подруга детства Ира Лебедянская работала в «Российской газете» и помогла пристроить туда заметку про все это безобразие, которая дело и решила в конечном счете.

Знал и ценил, потому что тут, как и со стройкой нашей, было самое главное – наше общее, совместное, важное дело. Как мама говорила: «Хер до колена и у слона в зоопарке есть. Главное, чтобы с человеком утром было о чем поговорить».

Поэтому сейчас, когда Таня вспомнила про Луневскую больницу с каким-то высокомерным пренебрежением, это меня задело.

– Ты так говоришь… Мне казалось, что тебе это важно. Для меня знаешь, что было главное? Что мы все это вместе…

– Было… – отвечает. – Вот именно что было. Паша, надо же когда-то посмотреть на вещи здраво – сплыло это все.

Мне бы остановиться, не продолжать, но все казалось, что разговор этот не всерьез. То есть тема-то важная, но Таня возражает не по сути, а так – скорее из вредности.

– Но теперь-то другое дело. Химкинский лес и все остальное, ну да, ну конечно… Но это же наше. Ты же знаешь, я березки эти в гробу видал, но родители последние жилы из себя тянули, чтоб участок купить и дачу завести, как у людей, мы тоже упирались с этой стройкой, сама же говоришь…

Она ответила не просто неприязненно – зло.

– Наше? Что тут наше, Паша, что?! Как было все народное… антинародное…

– И как ты себе это представляешь? – спрашиваю, – наплевать, и пусть делают что хотят? Кстати, о народном. С нами – это еще полбеды, тем более что под снос мы действительно не попадаем. Но если мы не впишемся, они бабок этих просто без соли съедят, за бесценок участки скупят, бомжами их сделают – ты же знаешь, это саранча беспредельная…

– И с нами тоже съедят, – отвечает, – не хотелось бы тебя расстраивать. И нас заодно, со всем нашим народолюбием и правдоискательством. И вся эта наша борьба… Ты уверен, что мы за народное благо старались? А не за собственные фантазии?

– Я не понимаю, – говорю, – чего ты…

– Чего я… вот скажи честно: не страшно тебе?

– Чего?

– Всего! Вот всего вот этого…

Я не ждал этого разговора, тем более такого накала в Танином голосе. Мне казалось, что она, расстроившись, конечно, все равно в конце концов примет мой взгляд на вещи и поддержит, как поддерживала всегда.

– Ты что имеешь в виду? Вообще или дорогу эту?

– Да все вместе, все! Ты что, слепой, ты не понимаешь, что вокруг происходит? Ты же видишь: все валится, кончается очередной нэп, у нас на глазах кончается! Ведь это сборище воров – они же нас всех доведут… до войны, до голода доведут, до погромов! Ты же историю знаешь, ты по Ключевскому диплом писал. Всю дорогу они обирали народ, как баранов, так и будут обирать, пока их на фонарях вешать не начнут. Потом следующие придут грабить, спасибо, если не убивать… Тысячу лет в этой стране ничего не меняется! С чего ты решил, что в этот раз по-другому будет?

– Я вижу все не хуже тебя, – отвечаю.

– Видишь – и что? И что?! У тебя же на все один ответ – напиться и забыться, по утрам такой перегар