Культура древней Вавилонии - Николай Михайлович Никольский

коровы, быки и телята и обслуживающий персонал — доярки, а также, по-видимому, жрецы и жрицы, готовящие жертву для божества. Красивые и пропорциональные изображения животных на этом фризе резко отличаются от стандартных неловких изображений людей. Такое же впечатление производит и другой памятник, найденный в одной из древнейших царских могил Ура: две пластинки из ляпис-лазури с перламутровой инкрустацией, изображающей сцены из царского хозяйства, в том числе скотоводческого, и военные сцены, в которых фигурируют колесницы, запряженные мулами. И здесь животные, в особенности быки и бараны, изображены гораздо натуральнее, чем люди. Не менее характерны изображения животных из Лагаша эпохи Урнанше.

Там были найдены две головы львов из известняка, назначение которых было, по всей вероятности, апотропейным. Одна из голов, сохранившаяся очень хорошо, с оскаленными зубами, достаточно реалистична; тяжеловаты только уши. Рядом с этой головой другая, стилизованная наподобие льва, кажется совсем уродливой.

Изображения животных.

Еще лучше львиной головы найденные в Лагаше головы — медная голова быка и такая же голова козла из Фары (Шуруппака), которые являются произведениями уже высокого мастерства. Также живы и натуральны изображения орла и льва, священных животных Нингирсу, на рельефе Ур-наншу. От рельефа дошла только правая половина, на которой видны правый лев почти целиком, стоящая на нем лапа орла, крыло и часть головы. Но и этого достаточно, чтобы судить о высоком художественном мастерстве.

Такое различие в степени натуральности и художественности между изображениями людей и животных станет вполне понятным, если учесть, что в области животного орнамента существовала традиция, насчитывавшая за собой несколько тысячелетий. Люди первобытнообщинной эпохи изображали главным образом животных. Этим преследовались прежде всего практические цели: изображения животных должны были либо служить магической приманкой для животных, либо магически постулировать размножение животных, или же магически усиливать действие оружия, наконец, защитить человека от злых духов и колдунов. Сосуды и пластинки с такими изображениями животных дошли до нас и из ранней шумерской эпохи. Отсюда вполне понятно, что в течение тысячелетий животный орнамент развивался и совершенствовался, не будучи связан никакими специфическими презумпциями, которые могли-бы толкнуть художника к извращению реальности изображения. Напротив, в целом ряде случаев именно реальность изображения должна была, по мысли первобытного человека, обеспечить его магическое действие: например, приманкой животного могло служить только во всем схожее с ним изображение, превратиться в настоящее животное опять-таки могло скорее всего во всем схожее животное. Изображать людей начали главным образом в эпоху классового общества. При этом в первую очередь изображались господа общества и новые боги, которые являлись якобы родоначальниками царей и жрецов. Художники были вынуждены считаться не только с отсутствием традиции, но и с новой специфической презумпцией: и господа и боги должны быть изображены так, чтобы импонировать порабощенной массе. Отсюда в Шумере, как и в некоторых других государствах древности, и получился разрыв между стилем изображений животных и изображений людей.

К концу III тысячелетия шумерское искусство сделало уже значительные успехи. Об этом говорят памятники.

Один из них — так называемая стэла коршунов, воздвигнутая патеси Лагаша Эаннаду I (Эаннатумом) в память победы над патеси Уммы.

Стэла коршунов (передняя сторона).

От этого замечательного памятника дошло до нас только несколько осколков, составляющих вместе меньше половины стэлы. Но они все же дают возможность судить и о сюжетном содержании стэлы и о ее художественных достоинствах. На обеих сторонах стэлы основное место занимают рельефные изображения, между рельефами вырезана надпись, рассказывающая о войне Эаннаду с патеси Уммы. Рельефные изображения являются иллюстрациями к надписи, которая рассказывает, что перед началом похода Эаннаду заручился помощью самого Нингирсу; бог обещал Эаннаду не только сопутствовать ему, но также послать на помощь бога Баббара и других богов (имена не сохранились). На одной стороне стэлы уцелело изображение победоносного боя Эаннаду с патеси Уммы. Внушительное впечатление производит фаланга воинов Лагаша, закрытых сплошною стеною щитов и идущих с копьями наперевес, прямо по грудам трупов павших врагов. Во главе фаланги шествует Эаннаду. В одной руке у него жезл, в другой — копье, от которого уцелело только изображение наконечника. Несмотря на условную схематичность этой сцены, она все же производит впечатление стальной несокрушимости фронта лагашских воинов и их упоения одержанной победой. В следующем ряду той же стороны стэлы изображено преследование бегущего неприятеля. Эаннаду уже на колеснице и поднятым копьем указывает путь вперед; вслед за патеси форсированным маршем идут воины с поднятыми копьями. На той же стороне стэлы сохранились еще две важные детали, изображающие различную судьбу павших воинов Лагаша и павших врагов. В правом верхнем углу изображена стая коршунов, пожирающая трупы павших врагов, оставшихся без погребения, — также весьма выразительная сцена. Несколько ниже середины изображена сцена погребения павших воинов Лагаша, с принесением погребальных жертв; тела воинов сложены пирамидой, по-видимому, для сожжения. На другой стороне стэлы показана чудесная помощь Нингирсу, якобы главного виновника победы. На уцелевших частях стэлы мы видим Нингирсу, сидящего на троне, с палицей в одной руке и со своим тотемистическим символом — орел на двух львах — в другой руке. У ног бога сеть, наполненная мертвыми телами воинов Уммы. Очевидно, предполагается, что когда начался бой, Нингирсу раскинул свою сеть и поймал в нее воинство Уммы, так что воинам Лагаша оставалось только перебить своих врагов.

Стэла коршунов (задняя сторона).

На других осколках этой стороны стэлы видны головы и символы еще трех богов, сопровождавших Эаниаду. Сторона стэлы, изображавшая богов, была передней, так как надпись начинается именно на ней. Передняя сторона в смысле художественности и динамичности изображения значительно уступает задней, и это вполне понятно. Войско Лагаша состояло из общинников, только что испытавших на себе разорительное нашествие патеси Уммы. Они сражались за свою жизнь и безопасность, за свою свободу от тяжелой дани, которую наложил бы на них победитель, за спасение своих жен и дочерей от рабства. Поэтому художник, вероятно, сам вышедший из народа, нашел в себе такую силу таланта, которая помогла ему наполнить жизнью и динамикой традиционный схематизм изображения и тем восполнить недостаточность примитивной техники.

Другой замечательный памятник искусства этой эпохи — серебряная ваза преемника Эаннаду I, Энтемены. На этой вазе художественно выгравирован тотематический герб Ширпурлы — орел, стоящий на двух львах. Обращают на себя внимание голова стоящего орла, которой придан человекообразный вид, и тонко сделанные головы львов с волнистой гривой.