Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

демонстрировали некоторые делегаты из стран Запада». К ужасу официальных пропагандистов, вся страна имела возможность видеть телевизионную трансляцию танцев в американском стиле на кремлевском балу. Толпа стиляг и других энтузиастов прорывала милицейские кордоны, сносила заграждения и подделывала билеты, чтобы проникнуть в концертный зал во время конкурса джазовых ансамблей[312].

Благодаря фестивалю некоторые поклонники западного «стиля» превратились в подпольных предпринимателей, занимавшихся запрещенной скупкой-продажей валюты и иностранной одежды. Курс черного рынка сильно отличался от переоцененного курса рубля в официальных пунктах обмена валюты, и многие зарубежные туристы пользовались более выгодными для них услугами частных валютчиков. Вскоре импровизированный обмен и покупка-продажа западных джинсов, рубашек и других предметов модной одежды приобрели широкий масштаб. Фарцовщики успешно конкурировали с организованными комсомолом официальными пунктами скупки «подержанных вещей». Среди нелегалов-валютчиков была группа студентов Московского института иностранных языков, позже при аресте у них были обнаружены тысячи американских долларов, скупленных по цене тридцать рублей за доллар[313]. Еще одна «фирма» успешно продолжала свою деятельность по обмену денег и скупке иностранной одежды в течение нескольких лет после фестиваля, и к моменту ареста ее участники вели роскошную жизнь тайных миллионеров[314].

Нашлись во время проведения фестиваля и несколько молодых мужчин и женщин, которые признавались иностранцам в своей оппозиции режиму и просили снабдить их запретной в СССР литературой. Советские власти и КГБ были к тому готовы. Среди жертв репрессий оказался первый корреспондент телекомпании Си-би-эс в Москве Даниэль Шорр. Он работал и жил в советской столице с 1947 года. 7 августа 1957 года комсомольские доносчики сообщили, что Шорр передавал инструкции посольства США членам американской делегации на фестивале. Власти закрыли офис Си-би-эс, МИД аннулировал визу Шорра, и тот до конца жизни попал в категорию персоны нон грата[315]. Но за всеми уследить было невозможно – контактов было слишком много. Американец Реймонд Гартхофф вспоминает, как один молодой человек проявлял ненасытный интерес к привезенным американцами журналам. Звали молодого человека Алик Гинзбург. Почти однофамилец знаменитого американского поэта-битника Аллена Гинзберга, он был также фанатом свободы, но в советском обществе ему приходилось быть куда более изобретательным, чтобы жить по этому принципу. Позже Александр Гинзбург будет играть ведущую роль в создании неподцензурной прессы и в правозащитном движении в СССР[316].

Других молодых людей не интересовал американский индивидуализм и капитализм – им был ближе демократический социализм, и они искали контактов с делегатами из стран Центральной и Восточной Европы. Поляки и венгры прибыли в Москву со свежими революционными впечатлениями – пусть и на короткое время, им удалось свергнуть структуры сталинистского государства. Контакты советской молодежи с ними беспокоили комсомольское руководство и КГБ не меньше, чем контакты с гостями из «недружественных» стран. КГБ уже следил за членами одной подпольной политической группы, состоявшей из преподавателей и студентов МГУ и других учебных заведений. Главой этой группы был Лев Краснопевцев, а ее члены попытались использовать фестиваль для налаживания связей с польскими студентами. Им удалось встретиться c активным участником «польского октября» 1956 года, редактором польского общественно-политического журнала «По просту» Элигиушем Лясотой[317]. Информация об этом дошла и до Алексея Аджубея, зятя Хрущева и члена шелепинского оргкомитета фестиваля. Тот в жестком тоне предупредил польского гостя: «Слушай, Лясота, у себя в Польше ты можешь делать что хочешь, но учти, что здесь это касается и нас. Ты сюда приезжаешь и распространяешь эту заразу… Мы этого не позволим»[318]. Сразу после фестиваля Краснопевцев и члены его группы были арестованы.

В милицейских отчетах поведение венгерских и польских делегатов характеризовалось как «провокационное». К счастью для организаторов, большой солидарности между молодыми людьми из двух восточноевропейских стран не возникло. Поляки кляли венгров (которые предпочитали отмалчиваться) за их нежелание признавать, что у них в стране была революция, называли их трусами, предателями и приспешниками Москвы. Дело доходило чуть ли не до драк. Еще более явным было чувство культурного превосходства с примесью националистического презрения, с которым некоторые молодые поляки относились к своим русским сверстникам. Такое отношение не способствовало сближению. Кроме того, некоторые поляки и венгры вместо участия в организованных комсомольцами «дискуссионных клубах», по данным следящих за ними агентов КГБ, отправлялись на черный рынок для продажи содержимого своих чемоданов, забитых дешевым бельем, косметикой и другими товарами[319].

Куда большее впечатление, чем «социалистические кузены» из восточноевропейских стран, на советскую молодежь произвели молодые люди из Африки, Азии и Латинской Америки. Симпатии советских граждан, а особенно девушек, были нацелены на высоких и красивых африканцев из Ганы и Кении, а также индийцев и делегатов из арабских стран. Внешний вид и одеяние этих молодых людей были невиданной экзотикой, к тому же их окружал ореол участников антиколониального освободительного движения. В 1957 году они будоражили воображение молодых советских интеллигентов так же, как десятилетие спустя радикалы из третьего мира станут властителями дум западных студентов-леваков.

Значительным событием фестиваль был и для евреев. Израильская делегация стала первым публичным появлением сионистов в Москве после 1948 года, когда в советскую столицу прибыла посол Израиля Голда Меир. Во время вызванной Суэцким кризисом арабо-израильской войны в октябре 1956 года Израиль в советской прессе подвергался ожесточенной критике. Многие советские евреи-идеалисты тоже осуждали израильскую агрессию против Египта. Будущий активист диссидентского движения Григорий Померанц писал в своих воспоминаниях: «В 1956 году я был зол на Израиль за раскол мирового общественного мнения во время Будапештского кризиса»[320]. И хотя в израильской делегации были представители коммунистической партии страны («демократические» делегаты), настоящий фурор произвела сионистская фракция, состоявшая по большей части из молодых ветеранов недавней войны, чье достоинство, отсутствие какого-либо страха и чувство гордости за свое еврейство произвели ошеломляющее впечатление[321]. В официальных отчетах били тревогу. «Сионисты распространяют среди московских евреев привезенную с собой литературу. Сотрудники киностудии в течение двух дней снимали только сионистскую группу израильской делегации», – писал один из источников. Москвичи-евреи толпились у театров и гостиниц, приглашали молодых израильтян к себе домой и жаловались на притеснение и антисемитизм. Несколько тысяч евреев пришли на выступление израильтян во время международного музыкального концерта в Останкино. Большая группа молодых парней, не сумевших достать билеты на израильское представление, сломала ограду перед Театром Моссовета и проникла в зрительный зал. Годы антисионистской пропаганды не помешали молодым образованным евреям обнаружить в себе связь с соплеменниками с «исторической родины» на Ближнем Востоке[322].

Фестиваль вызывал у советской молодежи страстное желание «слиться» с внешним миром, закрутить роман с иностранцами. Эротически-сексуальные отношения между комсомольцами и