Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

сложным явлением. В сознании основной массы студенчества и молодых интеллигентов Москвы, Ленинграда и других крупных городов страх перед американской ядерной угрозой, антикапиталистические и антиамериканские стереотипы причудливым образом сосуществовали с памятью о ленд-лизе времен войны и симпатией к американскому обществу и культуре, в первую очередь – к музыке. Неверно также было бы считать, что в конце 1950-х годов большинство молодых образованных советских людей были готовы признать превосходство американского образа жизни. Рэймонд Гартхофф вспоминает, что советскую молодежь, с которой ему довелось встречаться и общаться в 1957 году, можно было разделить на несколько категорий. Вчерашние школьники еще верили пропаганде об Америке. Их старшие товарищи уже делились по крайней мере на три категории: на «ортодоксов», циников, а также «золотую молодежь», искавшую прибежище от «совка» в экзальтированном западничестве и американизме[353]. Но «ортодоксы» еще оставались в большинстве. Коммунистический миф, подкрепленный памятью и пропагандой о победе в великой народной войне, еще не утратил свою притягательность для умов и сердец молодых образованных людей. Многие студенты послевоенной поры и ветераны войны все еще считали, что революция Ленина вывела страну на единственно верный путь исторического развития.

Америка была не единственной страной, заново открытой послевоенным поколением во время «оттепели». Также важную роль играло переоткрытие Восточной Европы, Китая и стран третьего мира. Из восточноевропейских стран ключевой, как уже говорилось, стала Польша. Не только политизированная молодая интеллигенция, поэты и художники, но также и широкая образованная публика начала читать польские газеты и модные журналы, смотреть польское кино и слушать польскую музыку. Читающая публика заново открыла для себя польскую литературу, в частности исторические романы Генрика Сенкевича, стала читать фантастику Станислава Лема и пьесы Славомира Мрожека. А также заучивать и повторять афоризмы Станислава Ежи Леца, среди которых был и такой: «Кому посватать свободу, чтобы она не осталась бесплодной?»

Знакомство с Югославией после примирения между Хрущевым и Тито в 1955–1956 годах также открыло советским людям новые культурные горизонты, главным из которых была привлекательность «югославской модели социализма». Интерес к этой модели определил карьеры многих советских социологов и философов того времени, в частности Геннадия Лисичкина, выпускника МГУ середины пятидесятых годов. После университета он добровольцем отправился на освоение целины, где некоторое время проработал председателем колхоза. В советских газетах Лисичкин прочел о югославских экспериментах на предприятиях под «рабочим контролем» и решил заняться их изучением. Как и многие идейно мотивированные специалисты того времени, он страстно верил, что главным препятствием на пути продуктивной плановой социалистической экономики является малообразованная и косная бюрократия. То, что и рабочие «коллективы» могут стать такой же косной силой, Лисичкин понять не мог и не хотел. После ознакомительной командировки в Югославию он стал видным проводником демократизации и децентрализации плановой советской экономики в шестидесятые годы[354].

В отличие от грезивших Америкой, многие тысячи молодых специалистов из Москвы, Ленинграда и других советских городов могли реально поехать в другие «социалистические» страны, такие как Китай, в официальную командировку. Китай и страны третьего мира были особенно популярны – и не только из-за феноменальной разницы между зарплатами советских советников и местными ценами. Идейный фактор был также существенным. Молодые советские специалисты ехали строить «социалистический Китай» и осуществлять «братскую помощь» «прогрессивным режимам» и национально-освободительному движению в странах Азии и Африки. В 1950-е годы образованные советские люди, как и их предшественники в 1920-е, воспринимали страны Африки, Азии и Ближнего Востока как новые дальние рубежи, подобно Средней Азии и Дальнему Востоку 1920–1930-х годов. Это была воспетая довоенными поэтами романтическая «Гренада, Гренада моя» революционного социалистического эксперимента. И в самом деле, советская помощь некоторым из этих стран была щедрой, искренней и по своим масштабам даже превосходившей американский план Маршалла для стран западной Европы[355].

Специалисты самого разного профиля, работавшие в Китае, Индии, Индонезии и на Ближнем Востоке, возвращались из таких командировок с опытом и впечатлениями, которые во многом формировали их мышление и определяли жизненный выбор. Коллективный опыт и воспоминания о других социалистических и развивающихся странах были очень разнообразны и не менее важны, чем возобновленное знакомство с западной культурой. Зачастую такие поездки в страны третьего мира не ослабляли, а напротив, укрепляли идеологическую убежденность и веру в социалистическое будущее. В Китае молодые советские специалисты были потрясены масштабами массового участия в гигантских стройках социализма; они как бы переживали в действительности ту советскую индустриализацию тридцатых годов, о которой знали только из книг и фильмов. Оптимизм и энтузиазм «рабочих масс», ученых и инженеров в Китае передавался советским специалистам, а спартанская простота и доступность китайских партийных лидеров резко контрастировала с нравами советской бюрократии[356]. Елена Боннэр, будущий диссидент и жена нобелевского лауреата Андрея Сахарова, в 1959–1960 годах работала в Ираке вместе с группой советских медиков, посланных для борьбы с эпидемией оспы. Хрущев оказывал Ираку помощь после кровавого переворота, когда местную монархию, сателлита Великобритании и США, сменил «прогрессивный» режим во главе с Абделем Керим Касемом. Боннэр приехала в Ирак молодым романтиком, им же и вернулась назад в СССР. Правда, опыт насильственной арабской революции заставил ее воспринимать существующее советское общество иначе – как одно из многих, и вовсе не самое лучшее[357].

Кубинская революция 1959 года стала на несколько лет главным генератором для «левого» романтизма образованной советской молодежи. Практически все, что было связано с этой революцией, завораживало и воодушевляло: героическая борьба небольшой группы молодых бородачей в горах Сьерра-Маэстра, их триумфальный марш на Гавану, поражение подготовленных и финансируемых ЦРУ контрреволюционеров и, наконец, в немалой степени сама экзотическая страна, где люди сутки напролет и в любое время года поют, танцуют и занимаются любовью. В интеллигентских квартирах появились портреты Фиделя Кастро и Че Гевары. 16 апреля 1961 года Кастро провозгласил кубинскую революцию «социалистической», но уже за несколько месяцев до этого общественное мнение в СССР считало его дело «нашей революцией». На первомайской демонстрации 1961 года на Красной площади народ по ошибке принял военную делегацию из Ганы за кубинцев и восторженно приветствовал ее[358]. В мае 1960 года инженер-металлург из Магнитогорска в письме в газету «Комсомольская правда» утверждал: «Я убежден, что наше поколение станет свидетелем огромного прогресса в улучшении человеческого общества. Иго капитализма падет под давлением народа, восставшего в стремлении к свободе». Еще один инженер из сибирского Томска передавал свои «наилучшие пожелания народу Кубы». Он сожалел, что не может «отправиться туда добровольцем. Мы все очарованы Фиделем Кастро! Да здравствует Куба!»[359]

Красота, изящество и кажущаяся простота испанского языка, ритмы