Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

решение в судебных и центральных административных органах. По Русской православной церкви, восстановленной Сталиным в 1943 году, был нанесен очередной тяжелый удар. В 1961 году она потеряла тысячу четыреста приходов и еще тысячу шестьсот в следующем году. Тысячи соборов и церквей были закрыты и снесены ретивыми местными начальниками. Закрылись также почти все семинарии и другие центры религиозного образования. В период между 1961 и 1964 годами 1234 человек были осуждены «за пропаганду религии». В провинции арестовывали «сектантов», баптистов, молокан и других. Были даже случаи, когда у них отбирали детей, которых определяли в детские дома или на попечение комсомола[386].

Большинство росших в послевоенное время молодых интеллигентов и людей творческих профессий были атеистами, и среди них немногие переживали из-за гонений на религию. Куда большее недоумение и раздражение среди образованных советских людей вызвали хрущевские эксперименты в сельском хозяйстве. Летом 1958 года джазмен Алексей Козлов вместе со всем своим курсом Московского архитектурного института отправился на целину для сбора урожая. При всем его скепсисе и несоветском настрое коллективный энтузиазм захватил и его. На вокзале Козлова окружали «счастливые лица, песни, музыка, энтузиазм, неподдельная вера в светлое будущее». Он видел «истинный трудовой порыв тех, кто собирал гигантский урожай зерна – трактористов, комбайнеров, шоферов». Очень скоро, однако, гибель значительной части урожая из-за бюрократического хаоса и беспомощности подтвердила его сомнения в советском режиме: «Именно на целине я еще раз получил веские подтверждения моей неприязни к советской пропаганде, ко всей этой лживой помпезности. Даже у самых инфантильных и равнодушных ребят пребывание на целине оставило чувство какой-то нелепости»[387].

Одной рукой возрождая к жизни бесплодные степи Казахстана, Хрущев другой уничтожал традиционное крестьянское хозяйство в центральной России. В 1957 году были закрыты сельские кооперативы, снабжавшие городские рынки свежими овощами, мясом и рыбой. В августе 1958 года правительство РСФСР, крупнейшей союзной республики, ввело запрет на частное владение скотом – коровами и свиньями – для жителей небольших городов и поселков, не состоящих в колхозах. Были резко урезаны размеры личных приусадебных участков, которые разрешил Сталин для колхозных крестьян. Последствия всех этих новаций были катастрофическими. За пять лет между 1953 и 1958 годами, когда советское правительство снизило налог на крестьянство, сельскохозяйственное производство выросло на 50 процентов, а приплод скота на 24 процента[388]. Напротив, в 1959–1960 годах поголовье скота в частных хозяйствах резко упало. Местные партийные начальники, стремясь исполнить хрущевские фантастические планы «догнать и перегнать» Америку, заставляли колхозников «продавать» коров и коз и забивали скот, чтобы отчитаться перед государством. За этот абсурд пришлось расплачиваться вплоть до начала XXI века[389].

Колхозники все еще составляли свыше половины населения Российской Федерации, но насильная хрущевская модернизация привела к упадку крестьянства и ускорению урбанизации. Жители поселков, более не привязанные к своему скоту и частным участкам, в поисках работы переезжали в большие города. Приписанные к колхозам по-прежнему не имели полного права переселяться и менять «прописку». Молодые мужчины, однако, пользовались предоставленной им советским законодательством уловкой: отслужив в армии, они могли выбирать место жительства, и многие переезжали в город. Как и прежде, после коллективизации 1930-х годов, Москва и другие крупные города быстро росли за счет молодых крестьян, выбравших более перспективную и комфортабельную жизнь[390]. Летом 1958 года из магазинов Ленинграда, второго после столицы по величине города Союза, исчезли молоко и сыр. В течение ближайших двух лет исчезла и свежая рыба. В 1961–1962 годах газеты перестали рекламировать мясные и рыбные продукты. Качественное мясо, молочные и кондитерские продукты быстро стали дефицитом повсюду, кроме главных магазинов в центре Москвы. Михаил Герман, ленинградский искусствовед и сын писателя Юрия Германа, навещал родственников в Москве и был потрясен, увидев у них на столе «ломти бастурмы и ветчины, дорогую копченую колбасу и сыр»[391]. Больше всего продовольственный кризис поразил центральную Россию. К октябрю 1961 года большая часть российских областей уже жила без мяса[392].

Очевидные противоречия хрущевского курса не могли пройти мимо сознания молодых интеллигентов. Они видели растущее недовольство рабочих и крестьян, пропасть между хрущевскими обещаниями материального изобилия и реальным уровнем жизни людей. В октябре 1961 года 32-летний социолог Вадим Ольшанский испытал народный гнев на себе. Выпускник ЛГУ и член партии, он поступил в аспирантуру Института философии в Москве. Ему рекомендовали заняться изучением настроений рабочих и для этого инкогнито устроиться на работу на завод. Следуя этим рекомендациям, Ольшанский получил работу на заводе имени Ленина (бывший Михельсона) в Москве. Вскоре рабочие его разоблачили и собирались избить. Когда Ольшанский объяснил, что на самом деле он ученый-исследователь, один из рабочих спросил его в лоб: «Ну а скажи: ты в коммунизм веришь?» Ольшанский решил не отрекаться от убеждений и ответил: «Да, верю». Тогда рабочий остервенело крикнул: «А мы – нет!» В эту секунду Ольшанский нашел спасительные слова. Он сказал, что коммунизмом эту мерзость, которая нас окружает, назвать нельзя, и что Хрущев растрепал, пустил по ветру это прекрасное слово. Нет, коммунизм – это честно, светло, прекрасно. И такое время придет. Рабочие внимательно слушали. Затем тот, что хотел его избить, достал спирт, кружку, налил доверху и протянул его социологу: «На, пей! Ты – наш!»[393]

Много лет спустя Ольшанский задал сам себе вопрос: был ли он вполне честен? Подобное умонастроение, в котором вера в социализм совмещалась с неприятием разрыва между словом и делом, было характерно для советских партийных интеллигентов рубежа 1950–1960-х годов. Коммунизм оставался позитивной идеей, символом счастливой и безопасной жизни, материального изобилия. Многие послевоенные интеллигенты, не закрывая глаза на реальность, продолжали оставаться приверженцами социалистических ценностей и коллективистских проектов. Такую же двойственность испытывал работник центрального партийного аппарата Анатолий Черняев. Весной 1961 года он вернулся в Москву из Праги, где работал в редакции журнала международного коммунистического движения «Проблемы мира и социализма». В среде его друзей, интеллектуалов и художников, никто не говорил о том, что «мы догоним и перегоним Америку и сможем построить все то, что обещает хрущевская программа». И все же внутренняя убежденность в том, что революция 1917 года открыла новую главу в истории мира, заставляла его «желать успеха Хрущеву»[394]. Юрий Тимофеев, хозяин московского неформального «салона» начала 1950-х годов, друг многих писателей и художников, продолжал относиться к коммунизму без обычной для него иронии. Своей маленькой дочери он говорил, что наступит день, когда она будет гордиться своей страной, сумевшей осуществить великий эксперимент[395].

В конечном счете хрущевский курс