Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

быстро обратили внимание, что ни один из этих молодых физиков не состоял в партии и большая часть из них (кроме Сахарова) были евреями. Попытка отдела науки ЦК протащить в Академию несколько своих кандидатов, сторонников Лысенко, провалилась: они не набрали достаточного количества голосов[413].

Если писатели времен «оттепели» не сумели вернуть себе контроль над литературными процессами, то ученым удалось добиться освобождения своих теорий от наиболее жестких форм государственной цензуры. Они создали неформальные кружки самообразования и «академии», автономные от партийного контроля. Неформальный семинар сложилсь вокруг генетика Николая Тимофеева-Ресовского на биостанции, находившейся на уральском озере Миассово. Летом 1959 года ученый (который работал за пределами родины с 1925 по 1945 год) провел первый за десять лет семинар по генетике в СССР. Полетаев был участником семинара вместе со своим сыном. Приехали также биологи и физики из Свердловска, Москвы и Ленинграда, биохимики и химики, математики, врачи и даже художники. Формальный статус и регалии никого не интересовали. Когда жара становилась невыносимой, «коллоквиум» переносили на пляж, и обсуждение продолжалось в озере, по пояс в воде. Еще один подобный неформальный семинар по биологии организовал Алексей Ляпунов на своей квартире в Москве для студентов МГУ, однокурсников своей дочери. На семинар были приглашены генетики, преследуемые Лысенко и его приспешниками[414]. Подобные независимые семинары проводили и другие ученые – игравшие роль учителей и моральных лидеров для более молодых коллег. Благодаря усилиям молодых журналистов, работавших в печати и на телевидении, некоторые неформальные «звезды» научного сообщества стали известны всей стране. Эти люди излучали интеллектуальную свободу, которой не хватало в мире культуры и искусства. Одной из таких «звезд» был Лев Ландау, гениальный физик-теоретик и любимый ученик Нильса Бора. Выросший в еврейской семье в Баку, в городе многонациональной и космополитической культуры, Ландау стал сторонником коммунизма, но в тридцатые годы оказался на стороне оппозиции Сталину. В 1938 году его арестовали вместе с другими молодыми физиками, написавшими антисталинскую листовку. Только вмешательство всемирно известного физика Петра Капицы спасло ему жизнь. Из сталинских застенков Ландау вернулся изнуренным и без прежних иллюзий. Его обязали включиться в советский атомный проект, но после 1953 года он попытался отойти от дел, не желая создавать ядерное оружие для режима, который он считал преступным[415]. После смерти Сталина Ландау, как и многие другие интеллектуалы, поверил в возможность восстановления «подлинных социалистических ценностей». В 1956 году он с восторгом прочел роман Дудинцева и речь Паустовского, осуждающие советский бюрократический класс. Высшей ценностью для него была интеллектуальная и научная свобода. Вторжение в Венгрию в 1956 году разбило мечты Ландау – на этот раз окончательно. В его деле в КГБ зафиксировано такое его высказывание, результат тайной прослушки и донесения информаторов: «Наша система совершенно определенно есть фашистская система, и она такой осталась и измениться так просто не может… пока эта система существует, питать надежды на то, что она приведет к чему-то приличному… даже смешно». В какой-то момент он даже сказал: «Если наша система мирным способом не может рухнуть, то третья мировая война неизбежна со всеми ужасами, которые при этом предстоят»[416]. Гений Ландау спас его от нового ареста и позволил ему продолжить заниматься научной работой, но за границу его не выпускали. Его лекции и семинары были не только блестящи теоретически, но и бросали вызов советскому менталитету и академическому конформизму. Ландау любил думать вслух и учил своих бесчисленных учеников среди молодых ученых поступать так же. В его семинарах мог участвовать любой студент, сдавший экзамены по теоретической физике. Эти экзамены Ландау принимал, лежа на диване у себя дома. «Дау» был необычен во всем, включая и личную жизнь. Как и Александра Коллонтай и некоторые другие интеллектуалы-коммунисты 1920-х годов, он исповедовал философию свободной любви. У жены и мужа, утверждал он, должна быть полная свобода встречаться с другими партнерами при условии, что они продолжают заботиться о детях. Шутки, розыгрыши, смешные эскапады Ландау вошли в легенды. Несмотря на свое отношение к советской власти, он оставался неисправимым оптимистом[417].

Еще одним блестящим физиком и вольнодумцем был Андрей (Герш) Будкер. Он родился в еврейской черте оседлости и, как и Ландау, поначалу воспринял дух и идеалы большевистской революции. Но преступления Сталина и репрессии погасили его энтузиазм. По окончании МГУ в 1941 году он ушел на фронт, а после войны был мобилизован на работу над советским атомным проектом. В 1952 году попал в немилость Лаврентия Берии, всесильного главы проекта, но арестован не был. Во время «оттепели» Будкер стал ведущим ученым в области контролируемого термоядерного синтеза. Он также стал пионером в разработке устойчивой термоядерной плазмы. Осенью 1958 года, в возрасте сорока лет, теоретик отправился в Новосибирск, чтобы основать там новый Институт ядерной физики. Этот институт стал островком свободы даже в либеральном Академгородке. Как и Ландау, Будкер презирал советский режим и бюрократию и был природным демократом в науке. Институт его был выстроен таким образом, что «ученые могли постоянно наталкиваться друг на друга и вдохновлять друг друга на повседневное взаимодействие». Научная работа и обсуждение проходили без тени иерархии или бюрократического администрирования. По Будкеру, «научные работники не должны уступать власть административному аппарату». В шутку он как-то предложил уволить всех советских бюрократов и отправить их на курорт с полным сохранением зарплаты и привилегий, в результате чего и наука, и экономика будут работать более эффективно[418]. Как вспоминал один из его коллег, Будкер был «душой романтик» и стремился во всем видеть светлую сторону. При всем своем критическом отношении к советской системе он сохранил оптимистичный настрой послереволюционной юности. Для него лучшей моделью равного и справедливого общества было сообщество физиков, преданных красоте своей науки[419]. В будкеровский институт стремились многие талантливые ученые не только для занятий теоретической физикой, но и чтобы и стать «гражданами» этого избранного сообщества.

Люди типа Полетаева, Ландау или Будкера и не помышляли об организации протестов или борьбе за политическую либерализацию. Но они вдохновляли оттепельную интеллигенцию на освобождение от сталинистского догматизма и ксенофобии, на эксперимент и исследование, на восстановление связей страны с внешним миром с помощью универсального языка науки и моральной ответственности за будущее мира. Эти ученые видели, что на Западе растет статус общественных наук, вызванный успехами компьютеризированного математического анализа и исследованиями в области искусственного интеллекта. К началу шестидесятых те же люди, которые боролись против «лысенковщины» и проповедовали свободу научного творчества, начали продвигать идею либерализации и в гуманитарных дисциплинах, в