Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

и эффект спутника определили формирование молодой интеллигенции в социалистическом духе. Это не означало их «примирения с историей» тридцатых годов, ими двигали не слепой бездумный оптимизм и не страх остаться лишним на празднестве новой жизни. Главенствующим в интеллигентском сознании было представление о том, что существующий порядок должен быть не разрушен и отброшен как тупиковый, а реформирован и преобразован. Еще была вера в то, что реформированный Советский Союз, освободившись от темного сталинского наследия, сможет стать подлинным авангардом для «прогрессивного человечества», а не только великой мировой державой, построенной на страхе и силе. Двойственность этого «коммунистического реформизма», смесь горького знания о прошлом и обращенного в будущее оптимизма, наряду с зарождающимся свободомыслием, ярче всего проявлялась у тех групп молодой советской интеллигенции, которые оказались в эпицентре нового интеллектуально-культурного брожения: ученых и журналистов.

ОПТИМИСТЫ ОТ НАУКИ

Ученые на рубеже 1960-х годов оказались группой, чье влияние на общество и культурную жизнь намного превышало их профессиональную компетенцию. Преклонение перед наукой было характерно для общественного мнения Советской России и до пятидесятых годов, но именно конец этого десятилетия стал ее триумфальным апогеем[396]. Это преклонение во многом определило ход и исход хрущевского курса. Исследовательский центр в Дубне, в пятидесяти километрах от Москвы, стал в 1956 году первым рассекреченным центром ядерной физики и привлекал к себе огромное общественное внимание. Он стал окном в советскую программу «мирного атома»; работавшие там физики пытались создать эффект устойчивой плазмы, что дало бы человечеству вечный источник энергии. Такая задача идеально укладывалась в официальную советскую формулу коммунизма: «советская власть плюс электрификация». Журналисты писали о гигантском циклотроне, самом большом в мире, запущенном в Дубне в 1957 году, как о решающем инструменте будущего коммунистического изобилия[397]. А в следующем году, в то же время, когда советская пресса покрывала позором и проклятьями Пастернака и его Нобелевскую премию по литературе, «Правда» с восторгом писала о советских физиках Игоре Тамме, Илье Франке и Павле Чернякове, ставших лауреатами Нобелевской премии по физике. Периодически в газетах появлялись скупые сообщения о присуждении государственных наград группе засекреченных ученых «за достижения и вклад в укрепление обороны страны»[398].

Физики в секретных лабораториях, исследователи центра в Дубне, ученые из только что созданного Академгородка под Новосибирском и других новых научных институтов имели официальный доступ не только к широкому кругу иностранных профессиональных научных публикаций, но и – несмотря на возражения идеологических цензоров – все больший доступ к популярной и политической западной периодике. В Дубне был создан Объединенный институт ядерных исследований, в котором работали ученые из двенадцати стран советского блока[399]. Многие ученые, наряду с ведущими музыкантами и художниками, вновь обрели привилегию выезда за границу – прежде всего в рамках научно-культурного обмена и «общественной дипломатии». Одним из приоритетов этой дипломатии была поддержка антиядерного движения в странах Запада. В июле 1957 года по инициативе американского промышленника Сайруса Итона, имевшего особые отношения с Кремлем, группа американских и канадских ученых, озабоченных гонкой ядерных вооружений, встретилась с несколькими советскими учеными в канадском городе Пагуош. Академия наук СССР учредила советский Пагуошский комитет, под эгидой которого впервые с 1920-х годов проводились регулярные встречи советских ученых с их западными коллегами[400].

Прославление ряда ученых в прессе, по радио и телевидению, а также продолжавшая окружать многих их коллег завеса секретности лишь подстегивали общественное любопытство и работали на культ науки. Для молодого барда Владимира Высоцкого, как рассказывал его сын Аркадий, слова «физик», «молодой ученый» были синонимами слов «волшебник», «маг»: «В то время казалось, что физика вот-вот откроет какие-то последние тайны, еще не раскрытые человечеством, – и тогда сразу космонавты полетят к планетам и звездам, вся Вселенная со своими сокровищами и иными цивилизациями раскроет перед человечеством таинственные дебри»[401]. Актер Алексей Баталов вспоминал свое волнение и любопытство, когда в 1960 году он снимался в фильме «Девять дней одного года» о жизни ученых-ядерщиков: «Съемки проходили в мире, о котором до этого никто ничего не знал. Никто никогда не видел этих установок и лабораторий». Для режиссера фильма Михаила Ромма и для всех других снимавшихся в фильме актеров казалось, что они делают кино о марсианах. «Никто не знал», как жили эти засекреченные ученые, «как они работали, о чем они говорили»[402]. Этот ореол тайны и могущественного знания, наряду с перспективами интересной творческой и хорошо оплачиваемой работы, привлекал в науку многочисленных студентов. Между 1950 и 1965 годами число ученых и рабочих мест в научных исследованиях в Советском Союзе росло быстрее, чем где бы то ни было в мире – со 162 до 665 тысяч[403]. В МГУ и ЛГУ число студентов, выбравших фундаментальные науки – химию, биологию, математику, физику, – росло в геометрической прогрессии, что было отражением и моды, и высокого статуса, и профессиональных перспектив. Самые лучшие и самые способные шли в физику, «королеву наук». Шутили, что когда-то военные были лучшими женихами, а теперь девушки предпочитают выходить замуж за физиков.

В сентябре 1959 года «Комсомольская правда» опубликовала переписку между Ильей Эренбургом и ленинградской студенткой «Ниной С.». Девушка сетовала, что ее молодой человек Юрий, инженер, считает, что в «космическую эру» искусство и поэзия устарели. Эренбург выразил полную солидарность с Ниной, подчеркнув, что искусство и поэзия необходимы для развития человеческих душ. Через несколько дней в газете было опубликовано письмо «В защиту Юрия» за подписью «инженер И. Полетаев». В письме утверждалось, что время, когда писатели и поэты могли быть «инженерами человеческих душ», закончилось. По мнению автора письма, «наука и техника создают лицо современной эпохи, все больше влияют на вкусы, нравы, поведение человека. Хотим мы этого или нет, самые увлекательные сказки преподносят сегодня наука и техника, точный, смелый и беспощадный разум»[404]. Это была заявка на превосходство науки как формы культуры, пришедшей на смену прежнему господству литературы соцреализма.

Игорь Полетаев был не «инженер», а математик, опубликовавший в 1958 первую в СССР популярную книгу о компьютерах под названием «Сигнал». Член партии и ветеран войны, в 1945 году он работал в США в составе советской торговой делегации. Там у него возник большой интерес к разработанной Норбертом Винером кибернетике, теории и практике математического регулирования сложных информационных систем. Запрет на кибернетику как «буржуазную лженауку» в сталинском СССР лишь подогрел страсть к ней Полетаева. Он мог себе это позволить, так как работал в секретных лабораториях военно-промышленного комплекса. После смерти Сталина Полетаев стал членом неформального кружка энтузиастов кибернетики, который начал борьбу за